Он протянул зачем-то Игнату ладонь, показав на этих пухлых подушечках желтые пятна — следы старых мозолей. И снова заговорил вполголоса, как подговаривал на что-то. Но его голос в этом саду, где тихо бродили, лежали на колясках люди, искалеченные металлом, стало тяжело слушать, хотелось спросить: «Зачем ты мне все это рассказываешь? К чему?» А сосед, не замечая угрюмого лица Игната, все говорил, мягко улыбаясь:
— Это верно, что у нас пока не могут каждому пристегнуть на руку золотые часы, дать сервиз или манто из соболиных шкур. Так мне говорили, и я соглашался. Только задавал вопрос: а ведь покупают все же эти вещи, значит…
— Ну и вы купили, — перебил его Игнат.
Дорогонько почему-то потерял сразу азарт разговора, кивнул головой, заговорил уже скучающе:
— Есть, все есть. А начал я работать официантом в ресторане. Кажется, не очень-то денежная профессия, да только ведь и здесь надо найти трещинку… Я творчески обслуживал посетителей, с эффектом. Ценится это неплохо. В одной руке куча тарелок да в другой. А я, как балерина, около столиков вращаюсь. Одна нога там, другая здесь. И обхождение. Бывало, глянешь, — села компания за столик. Уголовники, отпетые люди, а подлетишь к ним, расшаркаешься, согнешься — черт с ними. Называешь их как-нибудь вежливо, вроде «уважаемые». Ну, это им льстило, и не жалели мне чаевых, отваливали. Что им деньги! Тоже даровые. Или какой-нибудь командированный, или перегулял человек, тоже не знает счета деньгам. За вечер-то сколько таких тузов обслужу. Зато немало времени уходило, чтобы подсчитать все эти бумажки.
Игнат представил себе этого маленького человека с тарелками на пальцах, с угодливой улыбкой, сующего в карманы деньги.
— Все же… это нечестный труд…
Покосился на соседа, боясь, что слова обидят его. Тот засмеялся, похлопал Игната по руке. Звуки казались шлепками сырой глины.
— Деньги, брат, не пахнут. Не помню, какой клиент сказал это, но слова мудрые…
…А утром Шура принесла письмо. Просила Катенька простить ее — выходит замуж за Геннадия Быкова.
Он долго мял в руке этот крошечный листок бумаги, все еще не понимая случившегося:
«Решила счастливой быть со всех сторон. Решила, что если ногу отнимут Игнату, уж и счастье-то будет обломленное…»
Остервенело ударил по больной ноге, вскрикнул, испугав Шуру. Подсела, стала спрашивать. Он огрызнулся, обидев ее. Открыл глаза Дорогонько, и тут Игната словно прорвало, заговорил, стараясь разом излить прилившую к сердцу боль. О Катеньке, о встречах в полях, о том, как целовал ее, как прощались, и вот об этой четвертушке. Повертев письмо в руках, Дорогонько сунул его в конверт, сказал равнодушно:
— Значит, плохо любила.
Он еще что-то говорил, двигая мерно острым подбородком, то усмехаясь, то морщась. Игнат думал о своем, понимал плохо, но все, как завороженный, смотрел на бледные губы Дорогонько. Было чувство — где-то в глубине тела лопнул крошечный шарик с ядом. Сердце кровью разбрасывало теперь ядовитые капли в руки, в ноги, в голову. И если бы подошел врач к постели и сказал, что ему, Игнату Еремееву, жить осталось до вечера, он не пошевельнулся бы, а может, даже обрадовался бы возможности избавить себя от этой жгучей тоски, от радостной улыбки Геннадия Быкова, которая вызывала острое чувство зависти и злобы.
«Вот приехать в деревню, — думал, уже рисуя картины, — встретить ее, ударить так, чтобы упала, глотая кровь, чтобы знала, как больно ему было здесь, в госпитале. Или тоже сломать ноги. Пусть попрыгает тогда, кому-то будет нужна».
— Не полегчает, — сказал вслух. — Тоска меня гложет, Семен Иванович. Хоть ты землю ешь, хоть из окна прыгай. Одним крестом на погосте больше будет — только и делов.
— Да тебе ли горевать, Игнат? — пощелкал языком Дорогонько. — Ты посмотри на себя: красивый парень, глаза одни что стоят. Я мужик, а и то любуюсь. Что там про девок говорить! Я тебе вот скажу… — Он вылез из-под одеяла, присел на кровать рядом с Игнатом. — На черта сдалась она тебе. Ну, сам посуди, будет только корову доить да детишек плодить, как тараканов. А вот в городе ты бы подыскал себе пару, скажем, доктора, или учительницу, или фельдшерицу-пигалицу. Любая за тебя пойдет, только надо приодеться. Ну коль в городе увиделись бы, да под моим глазом, да под моим крылышком, беспокоиться не надо было бы. Живо франтом сделаю.
И этот человек, еще вчера такой противный, стал вдруг близким. Слова его уже грели, в них была сила. Игнат даже улыбнулся слабо, проговорил: