— Как же это я от земли. Да и где в городе жить? А тетка Матрена? Кроме меня, у нее ведь никого нет.
За минуту он узнал несколько прописных истин, как выразился сам Дорогонько. Узнал, что ковыряться в земле — это удел неспособных, неумелых, что жалеть старуху даже не к лицу молодому человеку. Старухе надо готовиться к смерти, а не заедать чужой век.
— Это вы зря все, — нахмурился Игнат. — Крутом несправедливостей наговорили. В земле вся жизнь. А тетку Матрену как же не пожалеть, если вырастила. Зря вы так-то.
Ночью ему приснилось село. В избе рядом с теткой Матреной сидела Катя. Она смеялась беззвучно, открывая слегка рот, а тетка Матрена вытирала глаза ладонями рук и шептала:
— Без ноги, конечно, какой же он тебе муж. Выходи за Генку тогда.
И Генка вынырнул откуда-то из темноты, переломил на коленях гармонь, заиграл, покрикивая зычно:
— Ух, раскачу! Избу сейчас раскачу и тебя, тетка Матрена, чтобы не жалела Игната. Ух, раскачу…
Взвизгнув, в круг выскочила Катенька, принялась дробно отбивать какой-то танец, тоже покрикивая, взбрасывая платье высоко, показывая до бедер розовые ноги.
…Дни шли чередой. В газетах перестали писать сводки с фронтов. Столяр, узнав о победе, заплакал:
— Сколько товарищей не дожило до сегодняшнего дня! Молодые, старые… Сколько их полегло на всех дорогах!..
Его успокоили, влив в рот стакан праздничной водки. Немного погодя, захмелев, пел песни, пробовал смешить, растопыривая неуклюже руки, одетые в лубки. Игнат вместе со всеми сидел за столом, пил вино и смеялся, шутил.
Потом ему вспомнился тот немец, которого убил в окопе. В Германии уже получили известие. Может, дети есть.
— За что столько людей поубивали?
Ему не ответили. Каждый, расчувствовавшись, говорил о себе, о своих походах.
— А я одного шмякнул, — стал тоже рассказывать Игнат Дутышу. — Ударил кулаком — и дух вон.
— Одного? — Лениво протянул тот. — Это что!.. Я, друг ситный, под одной только Корсунью человек сто положил из пулемета.
Дня через два Дутыш получил посылку. Приподнявшись на локте, с растерянной улыбкой смотрел, как ловко орудует Шура ножницами.
— А дальше сам смотри, — сказала, поставив ящик рядом с койкой. Выложив на тумбочку сало, банки с медом, коврижки, сухие яблоки, еще какие-то кулечки, Дутыш развел руками:
— Вот, как дома побывал.
Глаза его блеснули, запрокинулся на спину, заговорил речитативом о доме, о пыльном шляхе, о скрипе телег, о том, как пахнут тополя. И в лицо Игнату пахнуло свежим ветром моря, как наяву, услышал он рокот прибоя.
— Ах, как я хочу в степь, домой! — жаловался Дутыш. — Уж лучше бы они мне не присылали всего этого. Растравили всю душу, поманили… Встал, на костылях ушел бы…
Дутыша выписали, когда потянулись тучи, омывая городок холодными дождями. Вода урчала в горле водосточной трубы, плясала звонко и весело на карнизе окна. Кончились дожди, и тогда по вечерам из городского парка плыли блюзы, танго, вальсы, фокстроты. Чудилось, забрались музыканты в кучи преющих желтых листьев, играют, чтобы развеселить себя, разогнать тихую осеннюю скуку.
Зимой распрощался с Игнатом Дорогонько. Напоследок, подмигнув, сказал:
— А все же, коль будешь в нашем городе, заходи.
Сбежали весенние ручьи, и еще один оставил госпиталь — столяр. Когда пожимал руки всем, вдруг расплакался снова — слезлив до крайности был этот костистый человек, мечтающий о рубанке.
— Бог мой, а я так и помру здесь, — шептал, как в бреду, Липовкин, — а Нюшку кто-то в жены возьмет, жить будет с Нюшкой… Чем же я виноват?
«И правда, помрет, — думал Игнат, прислушиваясь к тяжелому дыханию парикмахера. — Когда только?»
Привозили раненых из других госпиталей, похожих один на другого, в бинтах, в крови, измученных, с испитыми лицами. Многие поправлялись, уходили, оставляя глубокую зависть у остальных. Некоторых увозили на тележках. Как-то ночью увезли и парикмахера Васю Липовкина. Игнат проснулся от приглушенных голосов, мягкого стука резиновых колес. Качалась под простыней нога с желтой восковой пяткой. У дверей, глядя на тележку, стоял врач, сонный, тоже покачиваясь. Одной рукой теребил трубку стетоскопа, торчавшую из кармашка халата.
— Что, умер? — спросил Игнат Шуру, застывшую около опустевшей кровати Липовкина. Она оглянулась, сказала просительно:
— А ты спи и не думай ни о чем. Так-то лучше будет.
Тихо стукнула дверь, затихли шаги. В палате была тишина. Казалось, никто не слышал, как увезли Липовкина. Только приподнявшись на локтях, увидел в тусклом свете глаза раненых. Они были открыты. Люди не спали, каждый думал о Липовкине, о себе, о смерти, которая могла коснуться и других.