Любавин не выдержал этого вопроса, согнул голову, пробормотал:
— Ищут лазейки. То один, то другой. Как-то ухитряются паспорта получать. Вот и уходят.
— Неспроста уходят, — отрезал Демид, — не ахти какой трудодень!
— Ну, пошло, — махнул рукой Любавин, — как на колхозном собрании. Любишь булгачить…
Встал, шагнул в сутолоку пляшущих. Демид хмуро сказал ему вслед:
— Не любишь ты таких разговоров, Федор…
— Да ладно вам! — оборвал их подошедший Матвей Родин. В росте он не много прибыл, зато раздался в плечах, так же висел белый чубчик над левым глазом. Стал рассказывать о тракторах. Игнат уже слышал плохо. Оглядывал избу: казалось, где-то горело тряпье — горькие клубы дыма повисли над столом. Все еще плясали. За печью девчата пели песню про любовь, которая «быльем поросла».
— А Катька-то, а… Катька-то твоя что сделала! — вдруг проговорил Матвей пьяным рыдающим голосом. Ударил кулаком по столу так, что зазвенела посуда. — И даже сегодня не пришла. Ух, ведьма…
— Ладно, — поморщился Игнат, досадуя на парня. — Твое дело маленькое…
Матвей ткнулся головой в тарелку, задремал… Постепенно гости стали расходиться. Проводив их, Игнат вышел на крыльцо, присел на ступеньку. Смотрел на село, на огни в избах, гаснущие один за другим, — его гости укладывались в постели. Видел рядом с домом Антипа Филатова белый палисадник. Там жила теперь Катенька с Геннадием Быковым — переехали в дом родственников.
Где-то за селом вспыхивали огни, приближался рокот. Наверное, возвращалась в колхоз запоздавшая машина. Шаркая ногами, вышла тетка Матрена, кряхтя устроилась «на козлах», спросила:
— Ну, что думаешь?
Он ответил, повеселев снова:
— А что думать? Отдохну маленько — и куда поставит Любавин. Належался за два-то года в госпитале.
Потянулись дни деревенской жизни. По утрам не спалось: подымался рано. В лугах смотрел на зароды сена, уходящие курганами к горизонту под купол неба. Переходил вброд желтую воду хлебных озер, садился у реки, слушая шорох воды о камыши. Ложился на землю, улавливая в ее груди далекий и тихий гул.
С пыльных большаков сворачивал в деревни, окунался в тень тополей, берез, вековых лип. Останавливался около колодцев со студеной водой, около садов, из которых сочился на дорогу аромат антоновских яблок, где разгоралась рябина с калиной.
Несколько дней спустя после приезда впервые встретил Катеньку: уезжала она, видимо, куда-нибудь. Вышла с Геннадием из магазина, ведя за руку мальчонку. Увидев Игната, оба замедлили шаги. Первой, покраснев, проговорила Катенька:
— С приездом, Игнат…
— Спасибо, — ответил он, пройдя мимо. Услышал торопливые шаги за спиной. Оглянулся. Она была такая же, с ямочками на щеках, на подбородке, только немного заострилось лицо, прибавилось озабоченности, как у каждой замужней женщины. Остановилась, не глядя на него, сказала тихо:
— Уж ты прости меня, Игнат. Так получилось все… Просто ухватилась с отчаяния… Тоска была большая.
— Ничего, — ответил он, улыбаясь насильно. — Я на тебя, Катенька, не в обиде. Твоя жизнь — это твоя жизнь. Ведь ты мне ничем не была обязана.
Ему захотелось обнять ее, погладить эти волосы, по-новому собранные жгутом на затылке. Покосившись, увидел, что Геннадий стоит около тополя, к ним вполоборота, смотрит в сторону, но чувствовалось — следит за ними… Стало холодно на душе, и обида появилась на эту маленькую женщину с покорно опущенной головой, чужую теперь.
— Ты иди-ка… Муж ждет тебя. Ругаться еще, чего доброго, будет потом, — добавил насмешливо.
— Зачем так-то?.. — печально сказала Катенька. Потопталась, повернулась резко…
Не заходя домой, он вдруг направился на кладбище. Ветер гнал по могилам сухие листья. Черные окошечки монастыря подозрительно смотрели на парня в шинели, аккуратно выдирающего из-под креста плети засохших цветов… Присел на упавший мраморный памятник, оцепенев, уйдя в думы с головой. Проговорил неожиданно для себя:
— Как надо жить, батя?
Дрогнуло палевого цвета лицо перед глазами. Отец пошел селом, сунув руки в карманы шинели, окрикивая встречных:
— По-умному надо хозяйствовать на земле. Любить землю, доказать ей это.
Шумел древний тополь. Казалось, что-то огромное, бесформенное запуталось в сучьях дерева. Слепо глядя в тусклое небо, срывало невидимыми руками листья.
— Сходи да посмотри сам, — будто проговорил отец.
— Чем думать, возьми лопату.
…Болото встретило его тишиной, все здесь сразу замерло, испуганное шагами человека. Коряги в ернике торчали рогулями. Под ногами мягко шепелявили мхи, поднимался от багульника запах дурмана. Каплями крови рдела клюква. Услышал чей-то голос, ему ответил другой. Деревенские женщины собирали клюкву.