С молотьбой задержались. Большая машина, притянутая ремнями к гудящему трактору, захлебываясь, глотала снопы. Они летали мячами. Сыпалась полова, забивая горло, слепя глаза. Наверху, у барабана молотилки, приплясывая на холодном ветру, зычно покрикивал Павел Бурнашов — веселый толстогубый парень, тоже недавно вернувшийся из армии. Скалил белые зубы, быстро взмахивал ножом, перебивая вицы. Раструсив снопы, спускал в клокочущую пасть машины, кричал опять:
— Э-эй, дяденьки, бабоньки, поживей!
Расхлестанный плащ на нем развевался крыльями огромной птицы, прилипшей к этому гулкому железу.
Было приятно смотреть, как работают люди, перегоняя друг друга, перебрасываясь шутками, посмеиваясь друг над другом.
«Таким любое дело под силу», — думал, глядя на то, как, торопясь, стоя во весь рост на снопах в подводе, раскручивает над головой вожжи Терентий Березкин, матюгает сонную лошадь, мелькают руки Демида Лукосеева, ловко отбрасывает солому из-под грохота секретарь комсомольской организации Лида Блохина, сама крохотная, с подростка.
«Такие и в поля пойдут, и на болота… Хоть самого лешего выкопают, не то что…»
После молотьбы, оглушенный стуком, скрипом колес, криками, с горящими на ладонях мозолями, долго бродил за околицей. Остужался неспокойным осенним ветром, несущим с собой горечь увядающих лесов, дымки из деревенских изб, пыль. Был возбужден, необычно, радостен…
Вернувшись домой, в дверях столкнулся с Катенькой.
— Ой, Игнат! — воскликнула она. — А я за спичками к тете Матрене бегала.
Он невольно и торопливо закрыл дверь. Теперь они были вдвоем в темноте. Слышал учащенное дыхание, угадывал ее голубые глаза.
— Или в другом месте нигде не могла взять? — вырвалось помимо воли.
Она прижалась к нему, удивив этим:
— Конечно, можно было и в другом месте. А сюда из-за тебя пришла, ясно же. Да и тетя Матрена догадалась… — уже грустно говорила, переминаясь с ноги на ногу. Половицы тихо ныли. — А мне наплевать. На все наплевать. Пусть думает тетя Матрена, и Генка пусть думает. Уйдет от меня — пусть уходит, не жалко. Даже если бы ничего не нашла потом, горести были бы, и то пусть уходит…
И не было злобы к ней. Улыбаясь, заговорил:
— Там, в госпитале, я тебе, Катенька, казнь даже придумал. Дескать, вернусь и ногу сломаю, чтобы знала…
Засмеялся. В ответ услышал тоскливый вздох. Протянул руки. Она, казалось, только этого и ждала, легла ему на грудь, гибкая и теплая, застонала счастливо, когда он с испуганной жадностью и поспешно стал целовать ее. Прижималась все крепче, охватив его руки, делаясь бессильной в ногах, опускаясь. Наверху хлопнула дверь, зашлепали шаги тетки Матрены. Катенька оторвалась нехотя, шепнула напоследок, блеснув радостной улыбкой:
— Будем видеться теперь, Игнат, ладно?
Скользнула на улицу неслышно, он затопал ногами по лестнице, прошел мимо тетки Матрены, застывшей с немым вопросом. Лишь войдя вслед, сказала, подозрительно оглядывая Игната:
— Катерина Быкова была. Будто спички ей понадобились. Не могла другое придумать, похитрее…
Забормотала что-то под нос. Он застукал рыльцем умывальника, глуша ее голос. Потом, поужинав, сидел у окна, смотрел в темный сад. Ветер выл потерянно, где-то гремела содранная кровля. Сквозь незаметные щели вкрадывались слабые порывы воздуха. Тихо звенела посуда в шкафу время от времени, точно проходил кто-то. На печи вздыхала тетка Матрена:
— Жениться бы тебе надо, Игнат. А так грех будет с Катькой-то, чую. По всему видно, особенно вот как явился масляный такой. Меня не проведешь, нет.
Вторя ей, за окном гудели телефонные столбы. Гул то нарастал, то затихал. Казалось, чьи-то пальцы перебирают бесконечно звучные струны.
— Пугаетесь уже, — после молчания отозвался Игнат. — А зря. Не будет греха, тетя. Зачем ей ломать жизнь. Пусть живет, как хотела жить, счастливой…
— Уж на худой конец к Таисии иди, — советовала как в забытьи тетка Матрена. — Только не к Катерине. Замотает она тебя в неприятности.
Игнат вспомнил Таисию. В первый день, как приехал, встретились на дороге. Подурнела кладовщица, видно, от водки опухла, глаза заплыли мутной влагой, лицо в подтеках. Потянув за рукав, сказала:
— Ну, ждать буду вечером…
Он отказался, смутившись. Усмехнувшись болезненно, Таисия спросила:
— Напугался, что ли? Или же страшная я стала такая? Макуха…
Отговорился, сославшись на болезнь:
— И Таисия не нужна мне.