— Охо-хо, — не умолкала тетка, — шел бы ты в клуб. Как сыч, все сидишь. И что тебя таким уродила Глафира! Нескладный, и жизнь у тебя нескладная.
«Верно, — подумал он, — нескладная жизнь…»
Оделся, отправился в клуб. Там парни, девчата под визг гармони топтались в кругу в клубах табачного дыма. Когда Игнат уходил на фронт, они, эти парни и девчата, были еще девчонками, мальчишками. Теперь выросли, умели обниматься, петь частушки, курить и сплевывать сквозь зубы. К Игнату подошел Ленька Передбогов и еще два белобрысых паренька из соседних деревень. Предложили распить поллитра. Немного погодя, за сценой, опорожнив бутылку, загалдели, зашумели. Явились еще парни и тоже с бутылками. Они хлопали Игната по плечу, лезли целоваться. Разговор у них был о водке, о девчатах, хвалились большими приработками на стороне, двое затеяли драку. Маленький белобрысый паренек, тот, что подошел с Ленькой, шмыгая окровавленным носом, бессильно дергался в руках нескольких парней, орал:
— Ух ты, гаденыш…
О колхозных делах парни говорил неохотно, им это было скучно. Тот же Ленька, махнув рукой, сказал:
— Да брось ты… Не надоело, что ли, про навоз да молоко? Каждый день около этого. Ты вот лучше скажи, как у тебя с Катериной?
Он распрощался сразу же. По дороге в волглом тумане думал о Катеньке то с улыбкой, то с ненавистью. Ехал когда в село — забылась обида, а сегодня безжалостно содрала Катенька болячку с этой ссадины в сердце. И хотелось вбежать в дом Быковых, спросить ее в упор:
— Ну, а без ноги вернулся, стала бы прижиматься вот так-то? Ух ты…
Скрипел зубами и снова улыбался, вспоминая темные сени, ее слабый шепот, поблескивающие глаза:
«Как жить нам с тобой в одном селе-то, Катенька?
И не пройдешь мимо, не отвернешься, не удержишься, чтобы не протянуть рук навстречу, если останемся наедине… Как жить?»
Спорили по каждому вопросу: начислять шоферу трудодни или платить деньгами, покупать автопоилки или нет, кого ставить сторожем на ферму, а кого фуражиром.
В глубине маленького клубного зала вырос Терентий Березкин. Пригладив седые виски, заговорил, уже заранее вызывая на лице колхозников улыбки:
— Жмот ты хороший, Федор Кузьмич. Соломы, знаешь ли, сколько начислил на трудодень? А я вот подсчитал — курице на подстилку.
Смех прошелестел по рядам. Хмуро отозвался Любавин:
— А чем скотину по весне кормить, если солому раздадим?
— Сена надо было больше косить, — пробасил Филатов. Сидел он чуть поодаль от Игната, рядом с Никодимом Косулиным, сосал самокрутку. — На соломе решили отыграться.
— Вы-то много ли заготовили, Антип Семенович? — вырвалось у Игната. — Вспомните-ка…
— Сколько смог, — не оглядываясь на Игната, спокойно отозвался Филатов.
Из другого угла выкрикнул кто-то:
— Что сена мало — с правленцев надо спросить.
Любавин встал, грузно опираясь о стол ладонями, стал спрашивать ехидно, и лицо побагровело при этом:
— Кто это такой критикан? Ты, что ли, Бурнашов? Ну, с твоим луженым горлом только в мои заместители дорога.
Люди смеялись, гомонили. Посыпались вопросы, реплики. Покрикивал Никодим Косулин:
— Это со стороны командовать просто, а попробуй-ка сам…
Игнат машинально перебирал пальцами. Все ждал, когда Любавин объявит его вопрос. Было тревожно от этого шума.
Пришел пастух Никита Журов. Присел на скамью около Игната.
— Гудят, — потирая озябшие ладони, проговорил негромко. — Ну, народ беспокойный. Где пары слов хватило бы, им надо тысячу… — Толкнул в бок Игната: — Про тебя говорят…
Игнат вскинул голову, увидел, как разводит руками Любавин:
— Помышляет Еремеев корчить торф на болоте. Все дела зовет бросить, а корчить.
То ли улыбка Любавина, то ли вспомнили колхозники необычное появление Игната на болоте — опять зашелестел смех.
— Зачем бросать? — пояснил Игнат, прошел к столу. Оглядел людей. Все они с обветренными лицами, с мозолистыми руками — знали цену труду. Каждый из них хотел одного: побольше получить на трудодень, зажить лучше, чем до сих пор. — Без удобрения, сами знаете, и урожая не будет, — сказал громко. — А торф да навоз — это сила…
— Дело, — подал голос Демид Лукосеев. — Тут подумать надо всем.
И неторопливо, как вбивая гвозди, Антип Филатов:
— Так же и песок можно возить из карьера на поля. Одна цена.
А рядом с Антипом звонко кричал Никодим Косулин:
— Это кому делать нечего. Ишь вы, златоусты…
Захотелось ударить мятущееся в табачном дыму лицо старика, свалить на пол, чтобы завыл он в страхе. Сказал, сдерживая голос: