— А откажетесь — никогда добра не будет от земли. И трудодня богатого не ждите. Вот уходит молодежь в город и будет уходить, раз сидите и ждете, когда дядя за вас сделает все. Под лежачий камень — вода не течет.
— Ты погоди-ка, — возвысился опять Терентии Березкин, — а платить как будешь за торф?
— Как и за навоз, — тотчас же, как будто ждал этого вопроса, отозвался Любавин, — только разве набросим за расстояние чуточку…
Кто-то присвистнул, даже Демид похилился.
«Подрубил, — похолодел Игнат, — нашел чем подрубить…»
— А почему нельзя прибавить? — обернулся он к Любавину.
— Расплачиваться-то чем, Игнат, — заговорил председатель миролюбиво, — сам подумай. Может, овчинка выделки не стоит, а мы за нее куш отвалим. В убыток только.
— Уж ты отвалишь, Любавин, куш. Вон соломы даже пожадничал.
Сказав это, Терентий Березкин вполголоса добавил что-то. Сидевшие рядом с ним мужчины захохотали.
— Охальничать перестали бы, — попросил кто-то из женщин.
— А что жадничаешь, Федор Кузьмич, это верно, — закричала раздраженно Авдотья Быкова. — Вон сколько соломы по берегу реки разбросано. Снегом копешки запорошило, ветром посдует. Чем пропадать добру, роздал бы колхозникам.
— Это надо подумать, — в наступившей тишине сказал Любавин, — может, передовикам выдадим.
— Почему же передовикам? — первый зашумел Антип Филатов. И снова все пришло в движение.
«Вон как разошлись, — думал Игнат, оглядывая сердитые лица и взлетающие руки, едва успевая улавливать обрывки слов, — и не остановишь теперь». О нем как-то все забыли сразу. Стоял, прислонившись к столу, потом пошел на свое место. Равнодушно проговорил Никита Журов:
— Это дело, брат, ты затеял уж очень сложное.
Сбоку подсунулся Феоктист Шихов:
— Нашим мужикам, Игнат, сначала надо пощупать да понюхать. Мол, не промахнуться бы как. Издревле бугровцы такие вахлаки. Вот, помню, до революции еще, году в двенадцатом, что ли, приехал из губернии агроном. Высокий, с усами, на Кузьмича малость схож. Стал агитировать мужиков, чтобы они плуга в хозяйство приобретали, чтобы косули свои бросали. Так, что думаешь, отказались сначала все, как один. Говорили в ответ: уж мы как-нибудь по старинке. А то плугом наломаешь — ничего не вырастет. По миру тогда, да и смеяться соседи будут… Так и чиркали косулями…
В углу назойливо ныла Авдотья Быкова:
— Виновата я, если болела три месяца. А получается, что мне вместо этой соломки фиг в нос…
«Вот и ты так же будешь, — рассудил про себя огорченно Игнат. — Будешь шуметь на собрании из-за охапки соломы, переживать».
Поднялся Любавин.
— Кончили с соломой и торфом. Теперь следующий вопрос…
Краска непонятного стыда залила лицо Игната. Сорвался с места, кособоко пронесся к дверям… На крыльце сидели парни. Светились огоньки папирос, слышался смех. Кто-то окликнул Игната — он подошел, попросил папиросу. Вздрагивающими пальцами не сразу зажгли спичку. Увидел сидевшего вместе со всеми на приступке Петьку Горюнова, одногодка, несколько лет тому назад уехавшего в город на завод. Приехал, видно, в отпуск. Горделиво рассказывал кому-то, посмеиваясь, поплевывая смачно:
— На ваш нынешний трудодень, как слышал я, не побалуешься водочкой. Вот в городе другое дело. Как полмесяца — так пей и гуляй в волюшку.
Он встряхивал черными стружками волос, во рту поблескивал тускло золотой зуб.
Парни о чем-то спрашивали Игната. Не отзывался, чутко прислушивался к словам Горюнова.
«А что тебя волнует? Тебе — больше всех надо, что ли? Работаешь и работай, как все. Любавин по-своему, и ты по-своему, как бригадир. Давай наряды, подсчитывай трудодни, голосуй на собрании вместе со всеми за любавинские законы».
Но знал — так говорит кто-то другой. Он так сказать не мог бы.
Однажды несказанно удивил людей, давая с вечера наряд на работу:
— А завтра торф собирайтесь копать. Захватите лопаты, пешни…
Одни соглашались, но их было мало. Другие спрашивали:
— Постой, а ведь собрание решило.
— Пусть решило, а мы помимо собрания.
Третьи кричали:
— Выдумал что, ишь ты!
Он тоже переходил на крик:
— А лень — сиди дома! Дело твое.
Ночью не спалось. Во рту жгло, как с похмелья. Несколько раз подходил к ведру, зачерпнув воду, жадно пил. На рассвете пришел на конюшню и еще издали увидел Любавина. Сидел председатель рядом с колхозниками на перевернутых сломанных санях, угрюмо смотрел на Игната.
— Выходит, самочинно? — спросил спокойно.