— Выходит, так, — дерзко ответил Игнат. — Ждать не будем.
— А через два дня надо везти льнотресту на завод. Опять же навозница подходит. Ну как сани поломаешь?
— Починим…
— Сосунок, — прорвало наконец Любавина. — Ты же мне в сыновья годен, а умом лезешь вперед. Хочешь перескочить через мою голову? Как в чехарду играть вздумал?
— Колхозники согласились, — упрямо сказал Игнат.
Любавин засмеялся, и в этом смехе он уловил недоброе.
— Согласились? Не хотел я тебе говорить, да ну уж ладно… Вот вчера ты наряд дал колхозникам, а они прослушали тебя да ко мне с жалобой. Ну, не хотят ехать да и все. Посмотри, кто из них пришел с лопатой или ломом?
Только сейчас увидел Игнат, что колхозники пришли с пустыми руками. Стояли вокруг настороженные, чувствовали отчужденность к себе.
«Из-за спины, значит».
Все это оглушило его. Стоял, переминаясь с ноги на ногу. А Любавин сердито выговаривал:
— Выкомаривать будешь, Еремеев, снимем с бригадиров.
— Снимай, — бросил глухо. — Теперь все равно.
Повернулся, едва не побежал, слышал за спиной насмешливые слова:
— Горяч больно. Ну, чисто банная каменка.
А немного погодя жаловался Петьке Горюнову. Хмельной, кричал Петька:
— Да ну их всех в болото! Что тебе — всю жизнь ходить в фуфайке да резиновых сапогах?
Игнат тупо смотрел на стакан, в котором от стука кулаков плескалась водка. Бормотал:
— Отвернулись все, как один… Ну и пусть…
— А на завод пристрою, — доносилось сбоку, — раз сказал, так и будет. Начальство знакомое. В городе жизнь разлюли-малина. Кино тебе, театр, футбол опять же. А девочки какие — ммм…
Потом Игнат сидел на скамье в своей избе. Пьяно клонился к полу.
— Что я — в фуфайке да резиновых сапогах всю жизнь? — выдавил с трудом эти чужие слова.
Видел, как сбегают слезы по щекам тетки Матрены. Было чувство, что это плачет он сам, безмолвно, вот так же прикусывая губы.
IV
В заводском цехе, как и в деревенских избах, как в госпитальной палате, люди были тоже разные. Смотрели они на жизнь по-своему, у каждого были свои желания, думы, и похожие, и непохожие на думы людей, с которыми Игнат встречался раньше.
В оставшиеся от обеденного перерыва пять-десять минут рабочие собирались в курилке. В клубах табачного дыма плелись разговоры. Отец семейства — пожилой и степенный, с пепельными от седины висками — рассуждал:
— Если все благополучно, весной тоже возьму себе участок под сад. Пусть ребятишки объедаются всякими там клубниками, земляниками…
Другой ожесточенно хрустел газетным листом:
— Если они бросят на нас атомную бомбу, мы тоже шваркнем. Баш на баш — и шабаш…
Парни до хрипоты спорили о заводской футбольной команде, обсуждали ее очередной проигрыш:
— Чуть-чуть бы пониже — и «девятка».
— Если бы не чуть-чуть, наш «Металлист» давно чемпионом мира стал бы.
Был и свой студент из вечернего института. Жаловался сокрушенно под смех слушателей:
— Завтра зачет, а я даже в глаза не видел учебника… Какой он из себя — не знаю.
Срываясь вдруг с места, швыряли окурки в урны, валили навстречу грохоту, стуку, лязгу. И теперь за них говорили станки, зубила, сверла, ухарски приплясывающие пневматические молоты…
Выла сирена, возвещая окончание смены, и тогда множество дверей напоминали створки стручков, а люди — быстро высыпающиеся из этих стручков горошины. За проходной людей встречали трамваи, автобусы, уносили в разные концы большого города…
Вечерами на сцене театра, на белом полотне кино узнавал Игнат, как люди добиваются своего, как они ссорятся, как влюбляются, как обнимаются и целуются и даже — как умирают. Шептал рядом завистливо Петька:
— Эх, черт, с такой красоткой под руку пройтись…
После кино убежденно говорил:
— Самое главное — это красота. Тогда — любая твоя. Хоть какая угодно. Вот на твоем месте я, Игнат, направо бы и налево. Тебе любая нипочем.
— Болтай поменьше, — отзывался Игнат. Но такие слова льстили. Он верил в них, вспоминая застенчивые улыбки разговаривающих с ним заводских девчат, быстрые и любопытные взгляды идущих навстречу по тротуару девушек.
А вслух внушал Петьке:
— Не в моем это характере — направо и налево… Вон вчера сказала Зоя Грачева — мол, хочу своего счастьица. Так что ж, мне надо ломать ей это счастьице, не любя, ради забавы? Нет уж…
Опять напоминая бугровские избы, бредили по ночам в общежитии заводские парни:
— Эх, резец запорол!