— Заготовки несите…
— В завкоме обсуждали…
Они, эти парни, были влюблены в завод, в свою работу, шумно обсуждали новые нормы выработки, новые машины, повышающие производительность труда, ходили на лекции, учились в техникумах, институтах, на каких-то курсах. Краснели, когда портрет того или иного появлялся в заводской или областной газете. Тогда приятели совали ему в лицо эту газету, хлопали по плечу:
— Ну, это так просто тебе не обойдется.
— А улыбается, гляньте, как… Никогда в жизни такого не замечал я что-то…
— Хо-хо… Фотограф это улыбается.
Такая любовь к заводу удивляла Игната. Сравнивал рабочих с бугровскими парнями, делал вывод: «От трудодня низкого у них появляется холодок к делам… Если и на заводе дай низкую заработную плату, не больно завеселишься…»
Сам он оставался равнодушным к своей новой профессии. Работал, точно заведенный каким-то механизмом. Вставал утром или ночью — в зависимости от смены, — шел на завод, вешал талон, становился на свое рабочее место… И так день за днем, ночь за ночью. Даже когда его поставили на самостоятельную работу к большому, сложному станку, не обрадовался — испугался вроде бы.
«Совсем, значит, приклеился к заводу».
Возвращался в этот вечер с Петькой. Орал на всю улицу Петька, как глухому:
— Ты теперь кадр! Все постепенно делается. Потом вот женишься. Квартиру получишь с ванной, с водопроводом. Заживешь как у Христа за пазухой. А в Буграх таскал бы сейчас навоз. Благодарить меня надо, Игнат, за это.
Слушал, покачивая головой, улыбаясь:
— Горазд же выдумывать ты, Петька.
А когда зашли в ресторан, чтобы отметить такое событие, и присели за столик, вдруг вздрогнул Игнат. Около соседнего столика, спиной к ним, полусогнувшись, с перекинутым через локоть полотенцем стоял маленький, толстый официант. На память сразу же пришло одутловатое лицо, потная ладонь, пришептывающий голос и слова: «Удел неумелых… Тропки короткие и длинные… Трещинки…»
Официант заспешил в их сторону — и Игнат облегченно откинулся на спинку стула. У этого тоже было одутловатое лицо, а нос мясистый и сизый, над верхней губой щеточка рыжих усов. Шлепнув полотенцем по столу, согнулся вопросительно.
А слышалось, говорил: «Тоже, значит, свернул на тропку… нашел свою трещинку…» Ответил ему про себя, угрюмо: «Я не ловчу. Я рабочий человек. Вот они, мозоли, а пахнет от рук машинным маслом, дымом, заводом».
Официант, слушая Петьку, покачивался в такт надрывному стону саксофона, и в его узких глазках под жировыми мешками ловил Игнат знакомую дорогоньковскую усмешку.
Однажды мастер подвел к станку высокую большеглазую девушку в коричневом ученическом платье. Смотрела она на Игната робко и почтительно.
— Это Тася Размустова, — представил, подмигнул заговорщически. — Можете влюбляться, если пожелаете, ростом почти одинаковые. Но это во вторую очередь, во внеурочное время. А в первую очередь — обучи ее профессии. Она окончила десятилетку.
— Что ж, — вытирая руки тряпкой и пытливо приглядываясь к покрасневшей девушке, ответил Игнат, — думаете если, что могу быть учителем, определяйте ко мне.
Когда шли с работы, Петька Горюнов, посмеиваясь, рассказывал:
— От мастера узнал я. Она живет на Запольской улице. Сад большой, а дочка одна у родителей. Вот женись и будешь хозяином. Наверное, там яблони, вишенки… Корысть есть…
Игнат отмахнулся, а оставшись наедине с собой, вспомнил большие спокойные глаза и робкую улыбку, тонкие, длинные руки. Под бледной кожей их, как голубые нитки, протянулись вены. Говорила она редко, не поднимая головы, но жадно и с интересом слушала объяснения. И работать начала, видно было, с любопытством.
На другой день, в обеденный перерыв он увидел ее в столовой рядом с двумя лохматыми пареньками в клетчатых рубахах. Наверное, это были ее бывшие школьные товарищи. Они о чем-то громко говорили, а Тася смеялась. Увидела его пристальный взгляд, потупилась.
«Это сопляки», — думал, поглядывая на пареньков.
Когда опять оглянулся — озорно расширил глаза. И опять Тася быстро опустила голову. Он усмехнулся самодовольно: «Совсем ведь девчонка…»
Сначала еще неумело двигались рядом тонкие с синими жилками девичьи руки, испачканные машинным маслом. Глядя сбоку, он подсказывал. Она молча кивала. Только раз, улыбнувшись смущенно, проговорила:
— А ведь это, оказывается, тоже хитрое дело. Не думала, когда училась в школе.
Он засмеялся, ответил:
— Ну ничего. Научишься, и будет все казаться простым. Привыкнешь…