Как-то незаметно они стали вместе уходить с завода, прощались на перекрестке. И так же незаметно все больше и больше привязывался Игнат к этой девушке. Тянула преданность, которую видел в ее глазах, робкая, милая улыбка, вспыхивающие румянцем нежные щеки. Знал — любит, всегда будет с ним, если он этого захочет.
Она как-то пригласила его в гости на день рождения. Сказала, покраснев страшно:
— Уж если хочешь, Игнат. Все же ты мой учитель. И отец звал, и мать. Рады будут.
Вечером Игнат пошел на Запольскую улицу, разыскал дом. Открыл калитку старик в нижней рубахе, в сапогах, большелобый, обритый наголо. Держал лопату.
— Уж вы извините, — попросил первым делом, — я не одет…
Повел Игната в сад, говоря на ходу:
— О вас, Игнат Матвеевич, мне дочка много рассказывала. Пока она нам готовит «ерофеича», посидим в саду. Развел я его еще, когда к жене пришел, это сорок лет тому назад. Смотри, какая зелень стала. Яблони тут тебе, и вишни, и смородина, и крыжовник. Зимовник для пчел еще думаю соорудить.
Постукивал ладонью по деревьям, огибал кусты, приседал около клумб с цветами — выглядывал тогда из одной туфли войлочной косо́к.
— Все есть. Вот только, брат, много дел. Один управляюсь, целыми вечерами. Короедов бы надо травить, а дело кропотливое…
Из кустов вывалился на дорожку огромный черный пес, оскалил пасть на Игната.
— Но-но, не гавкай, — закричал старик, — это свои, Цербер.
Остановился около яблоньки, стал окапывать ее мягкими и ловкими движениями крепких рук. Земля была коричневая, рассыпалась.
— Перегной с конским навозом, — рассказывал, бодая головой, покашливая лениво. Изредка взглядывал на Игната, пускал на губы синие дымки папиросы. Игнат задумчиво смотрел на эти комки земли, похожие на коричневый творог. Взял в руки один ком, стал разминать в ладони.
— Будь спокоен, — разогнув спину и опираясь на лопату, воскликнул старик. — Земля удобрена на сто один процент. Как полагается. Чай, своя земля, холю ее, как дочь, как Таську…
Под застрехой ворковали голуби, ствол липы облепили поползни, остро пахло тмином…
— Друг мой милый! — уже за столом, в подпитии, прижимаясь щекой к плечу Игната, кричал старик. — Понравился ты мне, как увидел, с первого взгляда.
Было жарко в этой небольшой комнате, заставленной мебелью. Тася шептала на ухо виновато:
— А ты не слушай его. Мало ли наговорит…
Но старик все размахивал руками:
— Для нее все это, для Таси… Посмотри-ка, — тыкал пальцем в пузатый комод, облитый красным лаком, в гардероб, в этажерки, в кровати, в люстру над головой.
— Помрем с матерью, ей все это останется…
В глубине души Игната росло смутное недовольство. Оборвать бы этот елей: «Больно-то мне интересны вещи!» Но молчал и даже силился кивать головой.
Когда распрощался и вышел на тихую пыльную улицу, вздохнул облегченно.
На берегу Волги присел на скамейку. День угасал. Солнце запрокидывалось в леса, было похоже на чашу, выливающую в небо огненную краску. Льдинами диковинного ледохода плыли над рекой пурпурные облака. Потоки огня стекали вниз, в воду, и странно было видеть, что не вспыхивают пламенем теплоходы, баржи, отбрасывающие от бортов красные буруны этого огня.
Он, наверное, еще ни разу не брился — этот комсорг, коротенький, постриженный под «бокс», смешно шмыгающий носиком. Стоял около Игната, глядел на него снизу вверх, потирал зачем-то руки о штаны синего комбинезона.
— Задумали мы, Игнат, сверхурочно поработать. А деньги, что получим, на постройку стадиона внесем. Оборудовать там надо площадки, корт, раздевалку с душем. Как, согласен?
Бросая инструменты в ящик, Игнат нехотя ответил:
— А мне зачем ваш стадион? Футболом не болею. А сам бегать не могу. Нога еще не зажила. Как непогода — ноет, спасу нет.
— Так для других поработай.
— На черта надо…
Вяло оборвал разговор. Отвернулся, смазывая части станка машинным маслом. Услышал вздрагивающий голос — глаза паренька поблескивали насмешливо и зло:
— Ну да… Ты индивидуалист, оказывается. Только для себя. Что выгодно, то и делаю.
Поморщился — рука Игната сжала ему плечо.
— Ну, ты оставь. Силы, вижу, много.
— А я тебя сейчас, как котенка, запихну в машину и снова запущу ее, — пригрозил Игнат. — Тебя еще мать, наверное, манной кашей кормит. А ты учишь.
— Манную кашу я люблю, — признался, высвобождаясь, комсорг, — только и тебя надо накормить, раз кумекаешь по-детски… — Тряхнув ожесточенно косой челкой, размашисто пошел вдоль станков. Помедлив секунду, Игнат бросился за ним, потянул за рукав: