— Ладно, так и быть.
Коротко, все так же злобно поблескивая маленькими мышиными глазками, комсорг отхлестал Игната словами:
— А ты что, милость нам даруешь? Только на себя же будешь работать, не на Генри Форда.
— Ладно, ладно, — пробормотал, совсем растерявшись, Игнат. — Не шуми больше. Как все, так и я.
И опять в его мозгу двигались разымчивые мысли: «Отбрил, и за дело. Народ в Буграх на болота звал задарма почти. А до самого дошло — и тот же Косулин. Верно, значит, сказал дед Феоктист: мол, вахлаки в Буграх. Не сразу за новое, подумают сначала…»
Они помирились. Пробегай мимо, толкнув его в бок локтем, спрашивал комсорг весело:
— Ну как, не жалеешь, что остаешься?
— А что тут жалеть! — Игнат пожимал плечами и даже сердился: — Спешить мне некуда все равно.
Тася работала по соседству и Петька Горюнов… Усталые, голодные, склонялись над станками.
И, глядя на этих самозабвенно работающих парней, девчат, сокрушался Игнат: «Один я отказываться вздумал».
Потом всю комсомольскую бригаду собрали на вечере в заводском клубе. Называли с трибуны их фамилии, имена, называли цифры того, что они сделали за эти несколько недель. Им хлопали, им пожимали руки. К Игнату пристал корреспондент из газеты, назойливо допытывался:
— А как вы добились этого? А с чего это началось?
— Да я здесь меньше всех виноват, — отбивался безуспешно Игнат, — вы с нашим комсоргом поговорите.
Был оглушен, растерян и просто счастлив. Только сейчас понял он, что занят важным делом, годится этому большому городу, что на заводе нужнее, чем где-либо.
А весной Игнат встретил на одной из улиц Матвея Родина. Парень с мешком, в котором проступали буханки хлеба, шлепал резиновыми сапогами по мостовой, по лужам после только что затихшего дождя.
— Матвей! — окликнул радостно Игнат. Тот оглянулся, открыл белозубый рот. Поставив бережно мешок на тротуар, подал руку.
— А я на вокзал, — сказал, приглядываясь к Игнату.
На двадцать седьмом году жизни Еремеев стал совсем мужчиной. Огруз еще больше, раздался в плечах, в драповом пальто выглядел солидно, не был, наверное, похож на того Игната, который уходил из села несколько лет тому назад.
— Ты бы зашел, Мотя, — предложил Игнат. — Ведь давно в Буграх я не был. Отпуска в домах отдыха провожу…
Дома он суетился больше чем надо, как-то заискивающе поглядывая на Матвея. Двигал по столу тарелки с едой, расспрашивал о селе, о колхозных делах, успевая подливать вино в стопки.
— За семенами приезжал. Послал Любавин: мол, ты здоровый да шустрый. Быстро найдешь. Ну, нашел… — рассказывал Матвей, вытирая пот со лба рукавом рубахи, осовело глядя перед собой. — А в селе дела не больно…
И увял сразу. Чувствовалось, что говорить ему об этом не хочется:
— Прошлым летом объединились с хомутовцами. У нас не маслом маслено, а у тех и того чище. Ругались колхозники. Такой вой стоял на собрании. А слили все едино и пока ни тпру ни ну, как все равно тот мерин, которого стегай сколько хошь, только переступает с ноги на ногу…
Хахакнул невесело, продолжал все так же нехотя:
— Парни поглядят, поглядят, да и айда за околицу. А девчата стараются замуж на сторону выходить, ищут женихов из леспромхоза, или с кирпичного, или из города. А потом важничают — кто мы. Городские, как же… Вот с одной такой повстречался сегодня в магазине. Складываю буханки в мешок — сам знаешь, что на соседей брать приходится. Заведено же так. А она — это Лидия Сурова из Костина, помнишь, наверное, — как закричит: «Эй, деревня, весь хлеб заберешь, нам не оставишь…» В шутку она так-то, а точно ударила по лицу. Так бы сквозь пол провалился. Нищенкой себя почувствовал. «Ведь ты тоже из деревни, говорю ей, недавно удрала…» Ну, засмеялась только…
Глаза Матвея круглые и голубые, под редкими белесыми ресницами, смотрели теперь на Игната с неприязнью, даже со злобой. Не выдержав этого взгляда, опустил голову, сказал, чтобы переменить разговор:
— Ну, а Катерина Быкова как? А Демид Ильич?
— Все на месте, — махнул рукой Матвей. Опрокинув стопку, откусил дольку огурца, стал мерно хрустеть. Щеки его, и без того кирпичного цвета от загара, заалели, открыл ворот рубахи: — Катерина избаловалась, не ходит на работу почти. На правлении вместе с мужем их обсуждали. Тот тоже больше на «шабашки» жмет.
— И нельзя их заставить работать?
Матвей отодвинул стопку, засмеялся на эти слова недобро:
— Ты вот бригадиром был, а много ли заставлял? Решил удрать. В домах отдыха гуляешь.