Время изгрызло крепостного вида стены, оставив в них кровавыми ранами трещины, выбоины, проломы, сквозь которые видны кресты сельского кладбища: одни из них давно уже упали, другие накренились, тоже готовые запрокинуться в пахучие травы, разросшиеся буйно по могилам.
Вниз от монастыря сбегают избы — расположились в беспорядке по обе стороны одной улицы. Короткие переулки соединяют посады.
Когда-то здешние места, по словам старика Феоктиста Шихова, заливало море.
— Что море здесь гуляло, истинная правда, — заверяет он слушателей. — Оттого и земля соленая, скупая земля… Дед мой так говорил, а деду свой дед. Чай, мы, Шиховы, глубокого корня…
Феоктист древен. Он сидит на завалинке, загребая пыль длинными ногами в пожелтевших валенках. И сам — длинный, кособокий, иссохший. Пальцы, узловатые и вялые, осторожно трогают сучки на палке, отполированной до лакового блеска. Она его спутница с той поры, как в восемнадцатом году где-то на Украине осколок снаряда распорол Феоктисту бок. Разговорившись, обязательно вспомнит ту ночь:
— Озверели солдаты. Шли напролом. Тут не до меня было. Да и на убитого очень смахивал, кричать даже не мог. А ковыль шумит, и соловьи невдалеке, в леваде, покоя не знают. Воздух — как сусло… Можно сказать, умирал, а вот запомнил все. Значит, стоящий край. Земля там особого сорта. Носом-то в пашню заброшенную уткнулся. Так, веришь ли, хлебом пахло от земли. Сытно так. Вроде бы рукой загребай и прямо в квашню, на дрожжи…
Рядом присел на корточки кладовщик Передбогов, двадцативосьмилетний парень, в штапельной голубой рубахе, расстегнутой до последней пуговицы, в брюках, выпущенных на сапоги, в запачканной мукой фуражке. Из-под ее околышка сосулями свисали пряди желтых волос — ветерок шевелил их, перебирал. Жмурясь, сопя вздернутым толстым носом, кладовщик рассказывал:
— Любавин в район поскакал. Злой, как черт. Надо думать. Снимают — раз, и заменяют кем — два. Этот Игнат под стол пешком ходил, когда Любавин заместителем был у председателя колхоза. Да и свой, деревенский… Обидно Кузьмичу, надо думать…
Узловатые пальцы старика побежали по сучкам:
— Молод он. Моего Мотьки, наверное, лет на семь-восемь постарше. А Мотьке еще надо сопли вытирать, даром что за девками уже блудится…
Слова эти обрадовали кладовщика — захохотал, закрутил головой. А Феоктист задумчиво говорил:
— Не знаю про Игната, а Матвей был крутой мужик. Может, и сын в него. Дай бог. Нужно для колхоза крепкого хозяина, крестьянина. К примеру, такого, чтобы теплый навоз руками из-под коровы взял и не поморщился. Ну да, может, и с Игната толк будет. Может, за землю возьмется, народ приберет к рукам. Таких вот ломовиков, как ты, Ленька, заставит навоз возить, а не бумагу чиркать карандашом.
На круглом лице парня появилась обида. Сказал хмуро:
— Я на месте, дед. Собрание меня заставило, надо думать…
И, отбросив окурок, вразвалочку двинулся по улице вниз, к реке.
Узкая улица натыкается то на колодец, то на угол дома, огибает пруд, затянутый ряской, выбегает на берег, на «пятачок», где по вечерам гуляют бугровские девчата и парни. А дальше, за обрывом, заросшим густо ракитой, река. Смотреть сверху, от избы старика, — река неподвижна, точно небо там, у горизонта, опустилось до самого дна, закрыло путь воде. Она горит от бесконечных капель тающего солнца, и кажется: вот-вот эти капли в дуновении ветра осыплют леса на том берегу, зажгут их, и тогда, как в прошлое лето, жители Бугров будут с тревогой смотреть на мерцающие по вечерам огоньки. Будто это огромные волчьи стаи пробирались сквозь лесные чащи к берегу реки, держа путь на село.
Запах гари нахлынул в те дни.
Пьяный, бродил по селу Никодим Косулин, взмахивая рукой, кричал:
— Вот он, потоп огненный!
А Антип Филатов, когда особенно густо повеяло с того берега гарью, не выдержал — послал двух своих сыновей поливать стены водой, на всякий случай. Высокий и костлявый, задирал голову, покрикивал:
— Под крышу меть, Яшка. Махай ведром-то побойчее! Неровен час, тронет искра эту сухоту, заполыхает. Наживали годами, а улетит враз, как плевок.
Похожий на отца худобой и ростом, с большими грустными глазами и маленьким ртом, Яков, старший сын, отзывался раздраженно:
— Да бросьте вы пугать себя, батя. Какая тут искра, если до села целая река. Посмотрите, на селе одни мы хлопочем. Поди, смеются люди.
Короткими, в буграх мускулов руками легко кидая ведра воды на стены, второй брат, Михаил, кричал ему в ответ:
— А пусть смеются! Мы над своим хлопочем. Может, у тебя кубышка с золотом зарыта? Тогда другое дело. Что тебе дом.