Увидев, как задвигал скулами Игнат, спросил:
— Сердишься? Но ведь и мы сердиты на тебя. Так-то и каждый бы мог. Собрал бы вещички да махнул в город, трын-трава на колхоз. А вот живем. Поднимем, я думаю, все же потихоньку дело. Вот запланировали льну побольше посеять…
— Ну ладно, — перебил его Игнат, задетый словами парня. — Все равно копаетесь только, а не поднимаете. Знаю я, слежу… Все пишет тетка Матрена.
— Ну, а знаешь, следишь — чего же спрашиваешь? — обиделся Матвей, стал застегивать пуговицы рубахи. Игнат испугался, подсел рядом, заговорил умоляюще:
— Посиди-ка еще. Не будем ссориться.
— Это верно — не будем ссориться, — тряхнул Матвей свалявшимися волосами. — Хватит, ни к чему это.
Заговорил о посевной, о том, что ему дали новый «дизель», о Николае Костылеве, который уехал на север на лесозаготовки и там, по слухам, нашел себе новую жену, о том, что снова некоторые ездили на север с огурцами, о старике Шихове, который уснул на дежурстве в скотном дворе, а пьяные парни в шутку сняли с него валенки.
— Это со сторожа-то валенки! Ну, брат, смеху тут было. Сразу же другого сторожа поставили, а дедка заболел от расстройства. До сих пор в постели лежит. Вот тебе и пошутили.
Он не звал Игната с собой в деревню, только уже на вокзале, собираясь садиться в вагон, может, в благодарность за то, что Игнат проводил его, — нес мешок на своих плечах, — сказал:
— А ты подумай все же. Может, и надумаешь обратно. Лишним не будешь, если вернешься, уж это точно.
Игнат долго стоял на перроне, прижавшись к серой стене вокзала, слушал, как затихает зовущий за собой стук колес поезда.
Это был обычный день, каких много уже оставил он за спиной в городе. Моросил дождь, тоже обычный, осенний, с рыскающими порывами ветра.
Окончив смену, поехал домой на троллейбусе. Ехал позевывая, скучающе оглядывая улицы, здания, людей в серой пелене тумана и дождя. Потом поднялся неторопливо на второй этаж общежития, где жил все эти годы, открыл комнату, привычным движением набросил на крючок пальто, кепку. Хотелось есть, и он первым делом присел около тумбочки. Отломил горбушку батона, стал заедать ее куском сохлой колбасы, придвинув к себе свежий номер газеты. И внезапно перестал жевать, замер: с первой страницы на него смотрело трое парней. Стояли они в ряд, прижимаясь плечом к плечу, улыбались довольно.
— Ах, черт побери, — прочитав подпись, хлопнул Игнат ладонью по газете. — И эти на село собрались. И эти к своим домам…
И вдруг неведомая сила заставила его снова сорвать пальто и кепку с вешалки, выбежать на улицу, вскочить в трамвай. Покачиваясь на ремнях, повторял снова и снова:
«Ах, черт побери… Ну теперь и в Буграх зашевелятся. Задвигаются и эти лежачие камни…»
К состоявшемуся пленуму партии он отнесся спокойно. Были и раньше пленумы, и раньше читал он решения. А сдвиги после них были малозаметные. Но вот сейчас, увидев этих троих парней в газете, их улыбки, понял: как прежде не получится. Коловертью забурлит колхозная жизнь. «Держись, Любавин!» И уже отдаленно кто-то говорил: «Можно, значит, будет и в Буграх землей наконец-то заняться по-кондовому, пришло время…»
Тася была дома — гладила белье. Она открыла дверь сразу же, стоило ему лишь раз стукнуть осторожно. У порога, отступая назад, закинула голову — рассыпались на плечах пряди рыжеватых волос. Увидел в глазах все ту же преданность, и радость и кротость.
— Сразу угадала, что это ты…
Он присел на стул, глядя любовно, как тонкие пальцы перебирают на столе платья. Сбоку стоял утюг, чашка с водой. Набирая воду в рот, разбрызгивая ее на платье, она рассказывала:
— А мне, Игнат, сон приснился нехороший. Будто ты с чемоданом куда-то идешь. Проснулась, а сердце так и токает… Ну вот теперь все в порядке, успокоилась.
Засмеялась, лукаво погрозила пальцем. Он улыбнулся в ответ:
— Чемодан, говоришь? Сон в руку, Тасенька…
Тася подняла утюг, тут же бросила его назад на железную сетчатую подставку, растерянно глядела на Игната.
— Правду говорю, — сказал Игнат, привлекая ее к себе, — собираюсь в Бугры. Сегодня вот фотографии в газете есть. Парни из соседней Сосновки. Дела там хуже, чем в Буграх, а вот едут. А я что же, робче их?
И удивился, увидев, как погасли радость и преданность в ее глазах. Двинулась в сторону, проговорила:
— Это зачем же в деревню? Или места здесь мало? На трудодни захотелось?
— Так ведь там родина моя, Тася. А трудодень — вещь наживная. Будем хорошо работать — и трудодень в заводскую зарплату встанет.
Она презрительно двинула уголками губ: