— Даже страшно подумать. С керосиновой лампой, хлев, грязь повсюду до ушей. И ко всему этому еще ковырять навоз. Бр-р-р…
Обида захватила сердце Игната. Это презрение было к его отцу, к матери, к Демиду Лукосееву, Любавину, к этим трем парням…
— Ладно, об этом разговор окончен, — сказал печально, — извини, что страху нагнал, Тася.
Посидел еще немного, односложно отвечая на вопросы, клоня голову, чтобы не видеть ее испуганного взгляда, побледневших щек. Попрощался, унес в душе глубокий разлад.
«Ведь любит, а деревня и любовь поборола. Раззолоти ее — не поедет. Сад свой, дом, вещи. Да и городская она. Сердиться на нее нельзя за это. Просто разные дороги».
Вспомнил село, людей, которые каждое утро идут на фермы, в поля, по вечерам сидят в избах, делят свои горести и радости, такие же, как и у людей в городах.
Хлестнул крупный дождь, разогнав пешеходов с улицы, сделав ее пустынной. Игнат шел равнодушный ко всему, рассеянно оглядывая окна домов. Вот мелькнуло лицо старика. Парень, встав на стол, подвешивал люстру к потолку. Отогнулась занавеска в следующем окне, и Игнат увидел женщину. Стояла она около окна, полуобнаженная, в красном свете, закинув руки за голову, как будто только что встала с постели, улыбалась мечтательно.
Потоки воды грохотали в водосточных трубах, плясали на асфальте. Визжали на поворотах колеса трамваев, врезающихся в тела улиц огромными пылающими гусеницами. Из заводских труб выливались, как черная вода, клубы дыма. Сыпались искры. Вздыхали машины бесконечно, устало в этот поздний час. Казалось, вдруг затихнут, и тогда, обессиленные, рухнут в лужи стены корпусов, повалятся высокие трубы, выливая на мостовые остатки этой черной воды. Но гул был вечен — не задыхался в порывах ветра, в монотонном шуме дождя.
Игнат неторопливо боцал по дощатому тротуару районного городка. Он не был здесь с той поры, как уходил на фронт. Вот где они прощались с родными — на этой площади, изрезанной колесами телег, гусеницами тракторов, окруженной со всех сторон одноэтажными каменными домами с садами, из которых выглядывали сахарной белизны стволы берез.
Прощались около райкома партии, в чахлом садике, через забор которого, с хрустом ломая доски, лез долговязый мужик, окровавленный, в разодранной рубахе, обнажившей выпирающие ключицы. Выл, мотая головой:
— Не хочу-у-у…
Его остервенело били опьяневшие вконец призывники. Кричали, и крики эти сливались в один надрывной стон.
— Ах ты, сука… Не хочешь, значит… Значит, нам за тебя надо умирать…
Сколько тех парней, мужиков не вернулось домой! Он, Еремеев, вернулся. Повезло, как говорил Дорогонько, хоть и к гадалке не ходил, и карту крестовую не выбросила ему старуха с водяными глазами.
Иноходью пронеслась мимо лошадь с верховым — пареньком в замызганной разлетайке. От копыт брызнули фонтаны грязной воды, окатили Игната. Нагнулся, стряхивая мутные капли с плаща, а подняв голову, увидел проходившую невдалеке невысокую женщину в коричневом пальто. Из-под красного берета выглядывал скрученный туго пук черных волос. Эта походка, ноги в светлых чулках, обутые в резиновые боты, заставили застучать сердце, как никогда при встречах с женщинами. Шагнул, протянул руку. Точно увидела она это, оглянулась, и тогда же Игнат закричал громко и радостно:
— Софья Петровна!
Крупным шагом перешел площадь. Перова стояла, растерянно глядя на него.
— Это я, Еремеев, — заговорил Игнат, улыбаясь, не решаясь подать руку. — Помните, в училище трактористов…
Она удивленно вскинула брови, засмеялась. Пожала ему руку, сказав при этом:
— Вас и не узнаешь, Еремеев. Вымахали… А вообще-то помню, как же.
Улыбка была знакомая, с плотно пригнанными друг к другу белыми зубами, а в янтарных зрачках вспыхнули огоньки. Он пошел рядом, не зная, о чем говорить с этой женщиной, которую мечтал встретить столько лет.
— Ну так что же? — спросила она, так знакомо, исподволь глянув на него. — Молчите почему? Я в чайную… Идемте вместе, если не спешите, а тем более, не завтракали тоже…
За столом в чайной под стук ложек, звон стаканов, топот ошалело бегающих официанток рассказал Игнат о работе на тракторе, о войне, о том, почему ушел в город. Заговорил уже горячо, как рассердившись на кого-то:
— Гудит станок, а мне иногда кажется, что это трактор гудит. И ногами даже подвигаю, будто на педали жму. И так вот из года в год, неотвязно… Были у меня три дня заработаны — решил побывать в селе. Ехал с желанием вернуться насовсем, а вот что-то вдруг упал духом, засосало под ложечкой. Что, если там все по-старому, такие же лежачие камни? Что, если опять никого слушать не захотят?