— А вы пахарь, — сказала Софья Петровна. — Влечение у вас к земле. Ну и возвращайтесь к ней.
Вытерла платком лоб, щеки. Он ответил ей широкой и радостной улыбкой.
— А насчет лежачих камней — так все это не так просто, — продолжала Софья Петровна, — пришел, скомандовал и айда. Ну, в деревне это так легко не делается… А чем вы, собственно, знамениты? Кто вы такой? — Она пожала плечами, повторила: — Кто вы?
Игнат в свою очередь тоже пожал плечами. Вопрос озадачил, а Перова била его мерными словами, как будто смеясь в глубине души над этим угловатым, краснеющим парнем:
— Вся сила ваша в словах. А надо еще чем-то убедить, доказать…
Вынула из сумочки папиросу, прикусила ее подкрашенными губами. Чиркнула спичку, привычным и ленивым движением ладони разогнала клуб табачного дыма.
— А вы ведь не курили раньше, — вырвалось у Игната.
— Это года три всего. Муж у меня умер, а дочь и падчерицы в город уехали учиться. Одна осталась. А работаю директором МТС — бесконечная езда по колхозам, по тракторным бригадам. Как-то вот незаметно приучили меня мужчины. Сначала шутя курила, а потом всерьез втянулась. Спохватилась, а поздно. Просто сил нет отвыкнуть…
Он представил ее шагающей по полям, беседующей с трактористами. Позавидовал тем парням, что слушают ее советы, пусть даже и сердитые слова, и упреки.
— Читаю в газетах — столько новых тракторов появилось…
Софья Петровна согласно кивнула головой, спросила нараспев:
— А вот вы, наверное, и трактор разучились водить, забыли, чему я вас учила.
Игнат смутился:
— Да не думаю… Только взять в руки руль…
Перова улыбалась, и в уголках глаз кожа сжалась морщинками. Ему казалось, что в этот момент она вспоминает полутемный коридор училища, его, ухватившегося руками за перила лестницы, слова: «Красивая вы, Софья Петровна».
Но Перова думала о другом. Загасив окурок в пепельнице, произнесла задумчиво:
— Такие, как вы, учатся. Вот и надо бы… Тем более что Любавин, и верно, — лежачий камень.
К столу подошел маленький старик, сверкнул любопытно металлическими оправами очков на Игната, наклонившись к Софье Петровне, сказал вполголоса и шепеляво:
— В исполкоме ждут вас.
— Сейчас иду, — досадливо ответила она.
И все сидела, о чем-то думала, перебирала в пальцах ремешок сумочки. Ему хотелось спросить: «Может, я задерживаю, Софья Петровна?» Но молчал тоже. Наконец она поднялась, сказала:
— Надумаете, приходите в МТС.
Успел заметить в ее глазах грусть, подумал: «Или расстроил чем?»
И снова боцал по дощатому тротуару, но теперь с таким чувством, точно оставил в этой чайной какой-то недуг. Кончился тротуар у самого поля, за ним лежала болотистая котловина с побуревшей осокой. В небе тревожно кричали луговки. Чтобы увидеть их, он запрокинул голову и ослеп от лучей выглянувшего из-за туч солнца.
Не знал еще в тот день Игнат, какая ляжет перед ним дорога. Не знал, что будет ночами сидеть над книгами, а на лекциях засыпать, что приедет в городок на практику. Будет по вечерам иногда приходить к дому Софьи Петровны, из-за ствола тополя, обросшего густо болоной, смотреть, как мелькает за занавеской ее тень. И уходить прочь поспешно.
А потом, на матраце, набитом сеном, уткнувшись лицом в подушку, соленую от пота, вдыхая кислый запах ягненка в закуте, гнать неотвязную мысль: «Что ты ищешь около этого дома?»
Темнела пашня, поблескивали, как вспотевшие пласты. Старуха в красном до пят платье не спеша двинулась от села к болоту. Идти ей было тяжело, увязала. Раз оглянулась — бросились в глаза прядки седых волос, выпавшие из-под платка на лоб, сухое, строгое лицо. Вспомнил тетку Матрену…
И опять не знал, что через год принесут телеграмму в школу. Он будет сидеть около гроба, смотреть на багровое лицо тетки Матрены, на ее расцарапанные, видимо, в агонии, руки, слушать рассеянно, как говорит Демид Лукосеев: «Немало осталось у нас в избах стариков да старух. Побросали их дети, поразбежались в города. А сюда приезжают, чтобы хоронить родителей. Как совы, они, такие старики да старухи…» И тихие шаги за спиной, вздохи, как шорох падающих осенних листьев, и чей-то голос: «Одна она у него была, и он у нее один был на белом свете».
Присел на камень, нагретый солнцем. Задумался, глядя, как одетый в блестящий панцирь жучок заскользил по ботинку. Сбил его щелчком, упрекнул:
— Сам не ведаешь, куда бежишь…
Одно только мучительно хотелось знать Игнату: какой дорогой вернется он в Бугры, как его встретят там…