— Это ты брось, — вступился Любавин, — пробовали мы косить. Родин пробовал, точно не помнишь. Да только она негодная, косилка-то: мяла траву.
— Почему мяла? — спросил Игнат.
Любавин пожал плечами.
— Черт ее знает. Дело шло к уборке хлебов, некогда было заниматься.
— У тебя всегда некогда, — упрекнула Анна Федоровна. — Из-за этого и ковыляем, а не работаем.
Слова ее разозлили Любавина, буркнул:
— Вот встанете на мое место скоро — и айда… командуйте вволюшку, как вздумается.
Свернул у пруда, пошел к конторе, загребая пыль сапогами, ссутулившись еще больше. Стало неловко, к тому же бригадир вдруг спросила озабоченно:
— Как думаешь, всех лошадей на луга ставить или послать еще к ферме за навозом?..
Он пожал плечами, улыбнувшись, ответил:
— Ты со мной, как с председателем, ведешь разговор.
— Будешь председателем.
Ее твердый голос поразил его.
— Ну да, — добавила она. — В народе я каждый день. Никто Любавина не пожалел. А тебя одобряют почти все. Молод, это верно. Так Любавин возрастом в два раза старше, а что толку? Сколько лет сидит, а сдвигов никаких. Вот и радуются люди новому человеку.
Загрохотала телега, и Анна Федоровна оборвала разговор на полуслове, пошла ей навстречу. Сидевшие в телеге женщины в белых платках переглядывались, громко смеялись. Его окликнули:
— Игнат Матвеевич, давай с нами в луга…
Он догнал телегу, сел. Не удержавшись, ткнулся головой в чье-то мягкое плечо.
— Видно, не выспался, — услышал знакомый насмешливый голос. За спиной Натальи Бородиной увидел Катерину, смуглую от загара. Блестели зубы, те же искристые глаза.
— Это верно, — признался. — Ночь я сегодня не спал. Вечером поздно приехал, а от Клокова до села пешком шел.
Свистнул кнут, и лошадь, запряв ушами, понеслась вскачь по узкой дороге. Пыль клубами повалила из-под колес, женщины отбивались от нее руками. Выкатилось опять солнце из-за туч, красное, распаренное. По травам брызнули искры. Пыль гасила их. А леса вдали еще дремали под синим одеялом, лишь кой-где стали проступать белые черточки — стволы берез. Из села выкатила вторая телега, за ней третья. Лошади неслись вскачь, взрывая пыль, оставляя за собой серые облака, оседающие нехотя.
— Женщины у вас одни, — сказал Игнат громко, когда лошадь, успокоившись, пошла шагом. Колеса теперь мягко шелестели в пыли. — Кругом только платки.
— Это верно, — согласилась Наталья Бородина, — на нас все держится. Мужчины деньги косят на стороне.
— Назад бы их надо, — задумчиво произнес Игнат, — в колхоз чтобы.
— Вот и позови их.
Это сказала уже Катерина. Увидел в ее глазах неласковость, подумал: «Почему она такая?»
Когда остановились в лугах и женщины, разобрав вилы, стали расходиться, Катерина бросила тихо:
— Обижена я на Тебя, Игнат.
— За что же? — тоже тихо и тоже быстро спросил Игнат.
— Так, — невесело сказала она. — Ушел, не простился. Приезжал, тоже не повидал.
— А зачем это?
Она удивленно и жалко посмотрела на него. Подхватив грабли, пошла вслед за женщинами.
Подошел Демид, держась обеими руками за черенок навильника, положенного на плечо:
— А ведь испугался Филатов, а! Первый раз вроде бы вижу его таким. И знаешь, это мне так ли понравилось…
Захохотал, открывая широко желтозубый рот.
Колхозники взялись за работу. Рассыпались по луговине звяки, громкий говор, смех, храп лошадей, скрип колес. Струился запах сушеного сена, хрустела стерня, успевшая уже пожелтеть…
К бочонку с водой, лениво переступая по траве, подошла Марья Филатова. Зачерпнула кружку, закинула голову. Капли падали ей на платье бусинами разорванного ожерелья, вспыхивали. Выплеснув остатки воды на траву, заметив на себе пристальный взгляд, засмеялась:
— Вроде уполномоченного. Часто к нам приезжают из района. При них и вода-то в горле комом становится. Все смотрят, подталкивают.
— Тебя, наверное, надо подталкивать, — пошутил Игнат. — А то сядешь и не двинешься с места.
— Ну уж… — Марья озорно присвистнула, побежала к стогу. Оттуда закричала: — Игнат Матвеевич, подавать не хватает человека…
Сбросив живо пиджак, рубашку, он подобрал оставленный кем-то навильник, вонзил его в сено с силой, с какой-то радостной злобой. Поднял, понес туда, к солнцу… Слышал, как сыпалась за майку труха, щекоча кожу. Привалился грудью к туше стога, вскинул навильник. Звякнуло железо, и, словно выпав из этой охапки сена, опять блеснуло над головой белое солнце. Увидел над собой в вышине улыбающуюся Веру Гумнищеву. Рядом с ней, покачиваясь, как в зыбке, ходила Катерина. Спросила, присев, разглядывая его: