— Есть еще сила-то? Не растерял?
Он лишь махнул рукой. Снова вонзил острые зубья в сено. Было покойно. Вот он в селе, на родной земле. Вот она, под ногами, его земля, сожженная солнцем, в трещинах. Приложи ухо к одной из этих трещин — и наверняка услышишь тихий гул.
Незаметно стала ложиться усталость. Во рту пересохло, и капли со лба, опадая на руки, жгли теперь кожу. Облизывал соленые губы, перед глазами вставало лицо Марьи, ее платье, обрызганное бусинками воды. «Ладно, Еремеев, — упрекнул сам себя, — потерпи. Люди-то работают. Или ты слабее всех? Отвык от деревни».
Солнце опустилось за спину, навалилось тяжелое, горячее и липкое — залило жаром. Никто не давал сигнала кончать работу, только колхозники вдруг начали бросать вилы, грабли, с зародов посыпались с визгом девчата. Шли к кустам, где голубыми осколками разбитого неба лежали в траве бочаги. На ходу утирали мокрые распаренные лица платками, рубахами, подолами платьев, ослепляя белизной ног. Снова по луговине заметались смех, шутки, неторопливые возгласы мужчин, звон посуды.
Катерина ждала его. Едва подошел к кустам, протянула с улыбкой кусок ватрушки.
— На-ка, ешь. А то смотри — похудел сразу как. Это тебе не за станком стоять.
Взял покорно. Ел ватрушку, пахнущую печным дымом, теплую, пил из банки молоко, успевшее чуть скиснуть на жаре. Она смотрела на него, и от этого взгляда было не по себе — смотрела пристально и влюбленно, как когда-то.
— Объем я тебя, — сказал смущенно.
— Ничего, — засмеялась она. — Я и без еды могу. Баба, она ведь курица. И зернышка хватит.
«Бабой себя зовет уже, — мысленно отметил он. — Что же, у нее сын в школу ходит. Время идет».
Разглядел морщинки на лице, а в глазах усталость, не от работы, а глубокую, душевную усталость. Так омут, сверху залитый солнцем, блестит, а внизу холодная, неласковая глубина.
— Постарела я, правда? — спросила Катерина громко, не обращая внимания на сидевших рядом колхозников.
Он пожал плечами, ответил уклончиво:
— Все стареем… И все-то стареет…
Поднялся, спустился к реке. Волны набегали, облизывая камни. Мокрый и тусклый песок всасывал в себя пенящуюся воду, а река неуемно выгоняла новые волны. Присев на корточки, вымыл лицо, скинул сапоги, прошелся босиком по воде, с наслаждением подставляя натруженные ноги под ее ласковые и мягкие языки. Потом прилег на клочок травы под обрывом, с которого косо упала тень. Услышал вдруг осторожные шаги, кто-то присел рядом. Увидев Катерину, испуганно спросил:
— Это зачем же ты пришла? Чтобы люди болтали потом? Разговоры пойдут…
— Расстраиваться не буду из-за этих разговоров, — насмешливо произнесла Катерина. — Или мы в обнимку легли, что ли?
— Из-за обрыва не видно, — предупредил он ее.
— Тем лучше, — так же спокойно заметила она. — Скажу только, что ты когда-то посмелее был. Теперь — как ворона пуганая.
— Ради тебя… — пробормотал он.
— Да я-то что! — вздохнула Катерина. — Ты просто о себе беспокоишься. Чтобы там ни-ни…
Засмеялась невесело.
Набежала волна и угасла. Родилась другая, пенная, радужная. Не добежав до камней, то ли обессилев, то ли испугавшись движения бронзовой ноги Катерины, схлынула обратно.
— Зря ты приехал. Вытравила, а тут опять — как червяк в сердце забрался — и сосет, и сосет… Уж лучше бы жил в городе…
— Мне виднее, Катерина, где жить. И не боюсь я, как ты думаешь. Говорю, ради тебя. Ты ж счастливой хотела быть. Испугалась одно время, как письмо я тебе прислал из госпиталя…
— Ты не говори об этом, — глухо попросила она, и голос дрогнул. Показалось, что сейчас заплачет.
— Ладно, первый и последний раз заговорил я про это…
Багровое солнце неслышно опускалось на черную гряду заречных лесов, пригоршнями швыряло в воду искры, изнемогало. Казалось, сейчас оборвет невидимые путы, которыми было привешено к голубому пространству, упадет в реку, взвив кипящий столб.
— Все как-то получилось вдруг… Бывает же так. Идет человек, идет прямой дорогой — споткнулся, упал. Встал, снова идет дальше, да только ведь все равно споткнулся уже… Споткнувшийся человек… Так и я.
Она замолчала, улыбнулась грустно. Взяв камень, швырнула в зайчиков на воде — зарянками рассыпались в разные стороны. Как бы в отместку, налетевший ветер бесстыдно содрал платье с ее ног. Она ойкнула, торопливо задернула платье до самых пяток, уткнулась головой в колени.
— Ты иди-ка, — попросил он. Отвернулся, облизнул пересохшие сразу губы. — Иди-ка к народу, слышишь! — повторил уже грубо. — Для обоих лучше будет…