Она вздрогнула, охватила зябко руками плечи свои, хотя от травы, от бугра, даже от воды тянуло теплом, как от огромной жарко натопленной печи.
— Ну и ладно, — вырвалось у нее хрипло.
Встала, дробно застучала босыми ногами по берегу. Взбежала на бугор и как опустилась в яму — скрылась за кустами лозы.
В воздухе снова зазвучала песня сенокосной поры: скрип телег, звон вил, шарканье граблей. Хлынул в реку разбуженный руками людей запах сена. Демид Лукосеев закричал неподалеку:
— Игнат Матвеевич, или заснул?
А когда Игнат подошел к нему, сказал, улыбаясь:
— Катерина продробила рысью. Думал, не водяного ли повстречала. И глаза на лбу, и зла. Ты не видел его заодно?
Люди засмеялись, добродушно и с участием поглядывая на Игната. Он нагнулся за своим навильником:
— Давайте за работу. Хватит побасками заниматься.
Теперь над собой в вышине он не видел Катерину — перешла в другой конец луга, подавала сено с телеги. Вдруг запела. Песня звучала тягуче, дрожала, как бы задыхаясь в этом раскаленном воздухе, иссушенном, пропитанном пылью, запахом трав.
— Загрустила что-то Катерина, — проговорила громко Наталья Бородина, и все сразу замолчали, глядели на Игната, как бы ожидая его слов.
«А что можно сказать? — подумал он, вскидывая охапку сена. — Что скажешь этим любопытным людям?»
— Эй, гляди-ка, тучи пошли! — закричал тревожно кто-то на стогах.
Из-за лесов, от Гдовских болот выливались черные, похожие на плотно набитые мешки тучи. Ветер рассекал их и снова смыкал, лепил из клочьев фигуры.
— Эй, бабы, собирайся домой.
Авдотья Быкова съехала со стога, торопливо повязывая платок.
— Да ведь дождь часа через два, не раньше! — крикнул Игнат, оглядывая луговину с копешками сена. Бросил навильник, пошел к Авдотье. — Пустяк работы осталось…
Но тут и там уже слышались всполошенные возгласы. На подводы посыпались грабли, косы.
— Женщины, — позвал Демид, — поработаем еще немного… Или гузна свои замочить боитесь? Ах, чертяки комолые.
Бригадир Анна Федоровна остановилась около Игната.
— Вот так и всегда. Есть возможность пораньше уйти — всегда уйдут.
— Садись, Игнат Матвеевич! — предлагали с подвод. — Охота ли мокнуть под дождем!
Встать бы перед этой всхрапывающей лошадью, взять ее за узду, сказать властно людям, забирающимся с гомоном в подводу:
— А ну слезайте. Пока не сметем зароды, не уйдем.
Он и впрямь шагнул было, но услышал невдалеке ехидный голос Авдотьи Быковой:
— Что Еремеев больно хлопочет? Будто уже председатель. Коль так надо ему, пусть остается.
Говорила она негромко, своим соседкам, но Игнат услышал и остановился, как споткнулся о что-то. Соседки Авдотьи тихо засмеялись, оглянувшись на Игната. Он повернулся, сделал вид, что не расслышал.
Шел за телегой, взлетающей на буграх, а сидевшая позади Анна Федоровна говорила наставительно:
— Отдохнуть и тебе надо, Игнат Матвеевич. Лица нет, весь изможденный, как больной. Соснул бы.
— Соснуть надо, — согласился он удрученно. Забрался на телегу, качался, прижимаясь к горячим бокам женщин. А перед глазами не отступали, гнались за телегой эти копешки сена.
Не удержался, спросил Наталью Бородину:
— И что бы поработать, Наталья Петровна? А ну сеногной — все пропадет, что не убрали сегодня.
— Задарма мокнуть надо, Игнат Матвеевич, — ответила Наталья. — В других колхозах дополнительная оплата на сено пятнадцать процентов, а у нас всего пять… Больше бы дали — интереснее было бы работать… А за здорово-то живешь какая выгода студиться, сам согласись.
— А Любавин что же?
Наталья пожала плечами.
— Считал, что выгадывает. Ты вот станешь на его место и прикинь: есть ли тут выгода.
Он промолчал, задумался над словами этой женщины. Демид, крякнув, заключил:
— Думать много надо будет.
Неведомо почему Катерина засмеялась, заставив Игната дернуться болезненно.
— Н-но, худородная… — закричала, закрутив вожжами. Лошадь опять понеслась вскачь.
На мосту Игнат соскочил. Попрощавшись, двинулся напрямик к своему дому, вырывая сапогами сочные стебли лебеды.
Было чувство, будто он у могилы близкого человека. Долго смотрел на дом, на его потемневшие стены, на забитые досками окна, на трубу, осыпавшуюся в нескольких местах, — осколки кирпичей лежали на замшелой горбатой крыше.
Бурьян тихо шелестел, тянулся к подоконникам. Одна доска отстала, шаркала ржавым гвоздем по стенке.