Слышать эти звуки не хотелось. Быстро оторвал доски, камнем сбил ржавый замок, поднялся в дом по скрипучей лестнице. Здесь было как в погребе, темном и сыром, пахло затхлостью, пылью. Зашуршало за обоями: может, ссыпался песок или же возились мыши. Напоминая лицо великана, нетленно белела в углу печь. Как бы приветствуя его, звякнула заслонка.
Он прохрустел к окну по осколкам разбитых, наверное, деревенскими мальчишками стекол, сел на лавку. Свет горящей спички выхватил паутину в углах, свисающие желтыми кудрями со стен трубки обоев, шкаф и за стеклом посуду, иконы у печки, глиняную корчагу.
«Надо обживать».
На дорожке под окном протопали шаги. Услышал голос Демида Лукосеева.
— Здесь, Игнат?.. Я за тобой. Ночь у нас переспишь, а завтра оборудуешь все, как нравится.
Послушно пошел вслед за ним, даже не прикрыв дверь.
Жена Демида поставила на стол самовар, принесла пироги, молоко в крынке, жареную картошку.
— Давай нажимай, — весело приказал Демид, усаживаясь рядом. — Наверное, с утра маковой росинки во рту не было.
— На лугах меня покормили, — вспомнил Игнат. — Катерина…
— Эх, Катерина, Катерина! — вздохнула сразу же Лукерья.
— Ну ладно — буркнул Демид. — Твоя ли забота… — Он погладил маленькую девочку с косичками, испуганно смотревшую на Игната: — Танюша, пятая и последняя. Двух дочерей в город выдал замуж. Калерия вот туда же собирается. Кончила десять классов, больше, говорит, не буду учиться. Да вот и она…
Калерия, похожая на отца, — высокая, худая, с крутолобым некрасивым лицом, — присела за стол.
— На завод надумала? — спросил с любопытством Игнат. — В город?
— В город, — прозвучал вызывающий голос Калерии. Она метнула в Игната насмешливый взгляд, в свою очередь спросила: — А что?
— Да так… Просто я вот с завода, из города…
— Это кому как нравится.
— А сменит отца с матерью кто же?
— Найдутся на замену, — ответила Калерия, помешивая в чашке сахар, уже насторожившись, хмурясь.
— А ты в магазине взяла буханку хлеба да пошла.
— Почему я именно должна остаться?
Девушка покраснела, отодвинула недопитую чашку в сторону.
— А чем хуже тебя Шура Костылева? — ответил он вопросом на вопрос. — Она ведь десять классов окончила, а на ферме работает.
— Пусть работает… — Калерия отвернулась.
— Полегче ищешь профессию?
Она обидчиво проговорила:
— Вы-то работали на заводе, жили в городе. А мне почему нельзя?
Игнат, как обжегся, замолчал сразу. «Вот оно, — подумал сразу, — начинаются упреки». А девушка разошлась и вовсе:
— Работаешь, а за что — не знаешь. Интересно ли?.. — Сорвалась со скамьи, уже из комнаты проговорила сердито:
— Все равно уеду в город. Барыней там буду. Отработаю восемь часов — платье шелковое надену да часы на руку, сумочку и пойду в кино или театр…
— Испортил я ей настроение, — виновато сказал Игнат.
— Надо портить, — ответил Демид. — Любавин никому не портил настроения. Вчера мне Косулин говорит: «Ах, какой золотой человек был Любавин!» Муху, дескать, не обидит. А кому от этого польза? Людей надо шевелить. А с Калерией подумаем, поговорим еще. Верно, всех детей разгоняем от себя, а сменять кто же будет нас.
Пришел кузнец Христофор Бородин. За ним буквально влетел Матвей Родин, пегий от лишаев и загара на лице. Облапил Игната, загоготал. Потом, откинувшись, сияя радостной улыбкой, заговорил:
— А я в Глебово ходил за дертью для овец. Вернулся, узнал, и ходом к тебе. Ну и обрадовался! Просто дух захватило.
Присел у печи рядом с Христофором.
— Слышал, будто ты, Игнат, на сенокосе побывал. Только сено у нас туго заготовляется.
— Конечно, если вручную будем тяпать косами.
Игнат подсел к Матвею, положил на плечо руку.
— Есть человек, Родин Матвей, который в технике разбирается, сам кончил школу механизации. Человек этот и трактор знает назубок, и комбайн водил в полях, а вот почему сенокосилка мнет траву, не додумался.
Демид засмеялся, закрутил головой:
— Он же теперь заведующий овцефермой. И всего пятьдесят овец, так нужен свой начальник.
— Да ладно, — буркнул смущенно Матвей. — Поставили меня, как коммуниста, я здесь при чем? Считали, там важнее.
Первые капли дождя робко стукнули в стекло. Они как бы испугали Павла Бурнашова, бригадира Анну Федоровну, Веру Гумнищеву. Ввалились один за другим. Скакнул через порог Никодим Косулин, совсем одряхлевший с виду за эти годы, но по-прежнему задиристый, бойкий. Поприветствовал: