— Мир сему…
— Мир и тебе, — за всех отозвался Демид, — садись, на чем стоишь.
Никодим сел на порог, разглядывал людей:
— Шел мимо, думаю, дай зайду к Демиду Ильичу, на папироску стрельну табачку. А гляжу, тут захожих сколько уже.
Скоро в маленькой кухне как будто загорелся сырой валежник — табачный дым ел глаза.
— Перестали бы курить, — натужно закашлявшись, попросила Анна Федоровна, — голова разболелась.
— Беги домой тогда, — вызывающе выкрикнул Никодим. — Что сидишь?
— Ну, мне лучше знать, где сидеть, — огрызнулась женщина.
— А живем мы, и верно, неладно как-то, — вернулся к прерванному разговору Павел Бурнашов. — Все больше о своем, о своей утробе. Сначала как бы у себя в огородике покопаться, а потом только на колхозное поле.
Как-то огруз Павел, остепенился. С затылка, от ранней седины, стал сивым. Под левой скулой вспух жировик.
— Точно, — как подытожил Демид. — Вон мы ехали с лугов, слышал, как твоя жена, Христофор, пела Игнату на ухо. Дескать, все дело в дополнительной оплате, дескать, мала она. Это верно, но еще и к своему уж очень тянет нашего брата. Почему уехали раньше времени из лугов? Да потому, что боялись, как бы не замочило сено на своих пожнях. Вот и заспешили. Колхозное пропадет, а свое надо спасать.
Говорили они между собой, обращаясь друг к другу, но Игнат знал, что говорят для него, для Игната Еремеева. Знал, что все это им было давно известно, не ново. И он благодарил этих людей, которые, несмотря на дождь, застукавший в стекла уже сильнее, все еще не расходились, все говорили, поругиваясь между собой, упрекая друг друга.
— Значит, надо по-другому жить, — сказал негромко Игнат.
— Это как же? — тотчас выкрикнул Никодим Косулин.
— Ну, не так, как сейчас, — улыбнулся Игнат.
Все засмеялись, а старик, подумав, что смеются над ним, махнул рукой, опять скакнул за дверь. Оставшиеся не расходились, все говорили. Гул голосов, сливаясь со стуком воды о стекла, превратился в сплошное жужжанье. Игнату даже стало казаться, что он снова в заводском цехе ходит между станками, слушает их привычный говор. Глаза слипались. Хотелось ткнуться головой в пол, уснуть разом. Но когда люди разошлись и он лег на кровать, сон пришел не сразу. Лежал, вспоминая и Матвея, и веселую Веру Гумнищеву, и Павла Бурнашова.
— Не спишь? — подошел к кровати в одних подштанниках Демид, присел на край. — Смотри, люди как взволновались, расшумелись.
Игнат тоже поднялся, захваченный разговором.
— До приезда сюда я, Демид Ильич, письмо из райкома получил от Свиридова. Думал, об агрономии разговор будет. А Свиридов да Софья Петровна на другой путь повели. В председатели. Так и оглушили. Поначалу отказался наотрез. А они мне отца вспомнили. Как он жил, воевал, как сгорел. Мол, и сын должен быть в отца. Чтобы не трусил, тоже вот боролся… Ну, и согласился до собрания, а только неловко… как незваный гость.
— И правильно, что согласился, — спокойно ответил Демид. — Я вот узнал — от души обрадовался. Парень ты молодой и толковый, и народ знаешь, и землю любишь, и в науках понаторел… Тебя и на замену Любавину. Будь только потверже. А в делах поможем…
— Вот и Анна Костылева то же говорила…
— И остальные скажут.
Демид вернулся на свою кровать, ворочался, пощелкивая пружинами. За окном ливмя лил дождь, как неслась река по широкой улице села. Грохотало над головой. Было похоже, что под окном сидят все эти мужчины, которые сидели в кухне вечером, разом, как по команде, затягивались самокрутками, и тогда стекла опаляло белым светом, проступала на миг листва березы, серебристые пряди падающей с крыши воды.
— Люди знают уж все, — бормотал, как в полусне, Демид: — и то, что побывал ты на ферме, и что Филатова обрезал, на место свое поставил, поясок ему подтянул, и что сено вместе со всеми стоговал. Люди знают это от мала до велика. Будь спокоен. И уже хвалят, слышь…
Игнат молчал, засыпая. А за окном все так же ворчало, плескалось, и те люди попыхивали самокрутками неторопливо и ослепительно ярко, заставляя видеть вспышки даже сквозь сомкнутые веки.
На другой день после колхозного собрания Игнат пришел на конюшню. Встретил его конюх Федор Сучков — пожилой мужчина с сивым чубом, похожим на клок пакли, маленький, кривоногий, с выпяченной нижней губой, делающей его лицо вечно обиженным. Болтая длинными руками, щурился на нового председателя.
— Сам-то не был, занемог вчера. Ну, рассказы слышал. Это неплохо, что молодых выдвигают. Может, дело и к лучшему пойдет.
На губах его с черным налетом по-детски выступили пузырьки. Сдвинул мятую кепку на затылок, оголив лысую голову.