— За лошадью пришел?
Игнат кивнул, прошелся вдоль стойл конюшни, оглядывая повсюду разбросанные сбруи, вожжи, дуги. Поднял из-под ног разодранную сбрую, повертев в руках, как бы сам себе, сказал:
— Вот и нужен хозрасчет. Коль порвал сбрую ездовой — сам заплатит за нее. Так беречь будут лучше…
Конюх вывел гнедой масти жеребца, закрутился около него, хлопая по крупу тонкой сморщенной ладошкой.
— Конь-то, Игнат, а?.. Арабских кровей. Овса не жалею, от других отнимаю, а этому даю. Любавинский конь. На нем он красовался года два. И все наказывал, чтобы кормил я его густо.
— Ты и кормил?
— А как же, — заволновался Сучков. — Сам посуди, не поедет же председатель в район на совещание на кляче. Чтобы как командир от эскадрона был.
И грудь выкатилась у Федора Федоровича — вспомнил, знать, свою службу кавалерийскую.
— Только мне другую выведи, — попросил Игнат. — Вон ту, мухортую. По колхозу пусть и лошадь будет под председателем. Побогаче станем — пересяду на араба.
— Так ведь это же смешно, Игнат Матвеевич, — запротестовал было Сучков. — На этом одре только навоз возят со скотного…
Засмеялся дробным смехом, все еще с опаской поглядывая на Игната: может, просто шутит? Но, видно, на лице его прочитал окончательное решение, сказал:
— Ну да и правильно. Не завзлягиваешь очень-то. Потихоньку будешь качаться на горбе, а тише едешь — дальше уедешь…
Лошадь пошла неторопливо, хотя он раза два стегнул ее притом по гулкому боку. Лишь за околицей начала лениво вскидывать ноги, хлопая копытами в подушки пыли.
Деревни кольцом охватили Бугры. Одни — спрятавшись в рощах, в садах, другие окнами изб заглядывая в воду реки, третьи выбегая на пригорки. Он въезжал в улицы, срывая своим приездом ребятишек с лужаек; бежали к дороге, хватались за стремена, упрашивая:
— Дядя, прокати… Дяденька, ну немножко…
Лежали у домов собаки, вывалив распаренные жаром языки. Тоже срывались, кидались под ноги лошади, заставляя ее всхрапывать испуганно. На завалинках сидели старики, старухи, из-под ладошек взглядывая на него, переговаривались громко между собой. Он здоровался, и ему отвечали степенно, дружно роняя головы. Проезжая, он заглядывал в окна, видел солнечные блики на белых некрашеных полах, скамейки вдоль стен, кровати, накрытые разноцветными одеялами. В избах было пусто. Лишь кое-где плющились о стекла носы мальчишек и девчонок.
Встревоженные стуком копыт, выходили из луж гуси, неслись к домам на распущенных крыльях, кричали: «ого-го-го-го…» Крики их, гортанные и резкие, напоминали скрип сухого деревянного колеса колодца.
Люди уже знали, кто едет на этой унылой кобыле. С ним здоровались почтительно. К нему уже обращались раза два с просьбами.
Проезжая деревни, не раз видел около домов мужчин, женщин, молодежь, занятых своими делами. При виде его они неторопливо исчезали.
За деревней Комарово нагнал человека, несшего на плече связку ивовых прутьев. Был он одет в выцветшую гимнастерку, кирзовые сапоги, белые от пыли. Заметил пятно на щеке, так знакомое еще с детства.
— Здравствуй, Грига Гомзин, — догнав и спрыгнув с лошади, заговорил, улыбаясь. — Сколько рыбы переловили вместе, в ночное лошадей гоняли. И уроки, бывало, вместе учили. А вот ведь не признается.
Гомзин по-смешному дернул головой, перебросил прутья с одного плеча на другое, до хруста сжал руку Игната. Они пошли рядом, взрывая сапогами горячую, как зола только что сгоревших дров, пыль, сминая кустики пижмы, выбежавшие на дорогу. Радуясь встрече, захлебывался Гомзин:
— Слышал я, что хотят ставить тебя председателем. Только не верил. Теперь верю. Сварганить бы надо по такому случаю.
— Это нельзя, — покачал головой Игнат. — Еду вот по деревням, смотрю, как народ работает, как он к делу относится. Вижу, что сбоку кое-кто на колхозное дело поглядывает. Ты вот куда эти прутья несешь?
— А домой, из лесу, — простодушно пояснил Гомзин. — Уволился из леспромхоза, решил плести. Ведь, скоро ягоды да грибы собирать народ пойдет. В городе нарасхват корзины…
— А колхоз? Ты на особом положении? В леспромхозе работал, а жил в колхозе. Сейчас вот корзины плетешь, а живешь опять в колхозе.
Гомзин засмеялся, подмигнул хитро:
— Это, брат, я такой ловкий. Из армии пришел — в город подался, там паспорт выправил, и теперь колхоз мне, Игнатка, сторона, не мое дело. Жена ходит вместе со всеми по наряду.
— Вот как! — вставил сердито Игнат, а Гомзин, не замечая угрюмого лица своего бывшего товарища, все говорил без умолку: