— А ты как думал? Или я один так живу? Скажем, в Буграх таких — пальцев не хватает для счета.
— А мы у них землю отберем, — сказал Игнат и увидел сразу, как осекся Гомзин. — А то вы как помещики, До сорока соток некоторые захватили земли, а колхозу, да и государству, ничего взамен. На стороне промышляете. Партия посоветовала ущемить таких, раз она ущемляют колхозы. Любавин пожалел, ну я не из жальливых.
— Это верно, — пробормотал Гомзин, уже с тревогой глядя на Игната. — Есть такое дело насчет земли…
Шел теперь, вяло волоча ноги, и прутья не взлетали. Видно, собирался с мыслями, все косился на Игната, хотел что-то сказать и не решался.
— У тебя-то сколько земли? — спросил Игнат.
— Да чуть побольше тридцати соток, — Гомзин улыбнулся натянуто: — У меня, Игнат, жена в колхозе работает… Да, а сколько лет мы были с тобой друзьями. Помнишь, раков ловили у мельницы да подрались! — вдруг ни с того ни с сего воскликнул, засмеялся. Смех был невеселый. И все не таяла тревога в голубых глазах.
— Друзьями были сызмала, — вскакивая на лошадь, согласился Игнат. — А землю отберем. Несправедливо было бы тебе оставить. Только ради дружбы старой? Ведь мы люди взрослые, давай по-взрослому и решать. Вернешься в колхоз — оставим всю до клочка. Нет — отберем. Дадим жене восемь соток и хватит.
— Вот как — землю оттяпать решил! — выдавил уже зло Гомзин, и пятно на щеке сделалось пунцовым. — Ну, это шалишь. Меня не испугаешь.
— А я и не собираюсь пугать. Только все будет так. — И, тяжело подвигав желваками, прибавил: — Или заставим работать, или будем прижимать.
— Ничего себе, встреча! — с горечью сказал Гомзин, — Друзья называется. Можно подумать, что ты меня для этого и догнал. Большую честь оказал.
— Обижайся, это дело твое, только по-другому не могу. Не сверну я.
— А бывает, что и натыкаются, если не сворачивают, — предупредил Гомзин. Игнат нахмурился. Сказал на прощанье, откинувшись в седле:
— Выходит, ты под конец начал пугать. Смешно мне это от тебя слышать, Грига…
Погонял лошадь, рассеянно оглядывая поля, горевшие васильками. Солнце сожгло землю, иссушило ее. В окаменевших, пепельного цвета пластах пашни, как в тисках, задыхались жидкие всходы. Далеко от края поля была видна перепелка, скакавшая косо, запинаясь о стебли пшеницы.
У ручья лошадь заржала коротко, катая в пенных губах грызло. Поняв ее желание, он слез, подвел к воде, чуть слышно всхлипывающей на камнях. Камни обросли пучками травы; концы ее в движении воды шевелились, напоминали гривы коней. Порхали стрекозы, прилипая то к стебельку, торчащему из воды, то к ветке куста, склонившегося над ручьем. Кружась, медленно опускались по течению желтые листья, соломинки, сучочки и на них гусеницы, жучки, похожие на пассажиров; тут и там время от времени подымались с илистого дна пузырьки, лопались, едва коснувшись поверхности воды.
В траве, подступившей к ручью, жили свои обитатели. Стрекотали кузнечики, чем-то напоминая далекий стрекот сенокосилки, гудели грозно шмели, приминая белые и красные шапочки клевера. Встревоженно бегали под ногами муравьи.
Лошадь подняла голову — с влажных мягких губ посыпались капли, рисуя на воде кольца.
Откуда-то снялась целая туча оводов. Они облепили голову, круп лошади. Она заржала громко, без понукания понеслась вскачь, оставляя за собой пыльные клубы. Трясся, пригнувшись к шее лошади, думал:
«Посмотрел бы Сучков на эту скачку. В другой бы ранг, пожалуй, записал мою клячу».
Только перед околицей деревни Голузиново вдруг разом, как по команде, отстали оводы. Но лошадь все еще неслась по инерции, фыркала, встряхивала гривой, отмахивалась хвостом. Едва остановил ее около замшелого колодца.
— Почему не на работе? — спросил Игнат женщину в красном сарафане, тянувшую ведро.
— Гостей я жду, — ничуть не смутившись, ответила та. — Отпросилась у бригадира, приготовляюсь.
— Распустил вас бригадир, — бросил хмуро. — Когда хочу, тогда и гуляю.
— Бригадир сам распустился, — лениво ответила женщина. Не дотянула ведро до верха, навалилась грудью на сруб. — Сам когда хочет, тогда и гуляет, — звучало гулко из колодца, — вон, слышишь, гудят. Он да этот шаромыга Колька Костылев. На пару с утра сидят в саду, за кустом прячутся. Трезвый вроде прятался, а сейчас гудит, море по колено. Поезжай, увидишь.
Бурлаков вышел на улицу в рубахе, спущенной на брюки, босиком, всклокоченный, с мутными глазами. Вытер красное, мокрое лицо, проговорил виновато:
— А ты не сердись, Игнат Матвеевич. Так уж получилось. Праздничек тут у нас небольшой с Колькой Костылевым. Может быть, за компанию, а?