— Снимем, — коротко ответил Игнат, сдерживая себя, хотя в груди бурлила злость.
— Так ведь в первый раз, — растерянно протянул зачем-то руку Бурлаков. — Как же это сразу?
— Слышал я, в первый или сотый это раз.
Игнат повернул лошадь. Другой, уже насмешливый голос остановил его. Над забором нависло лицо Костылева. Щурился, отчего двигались дряблые мешочки под глазами.
— Так просто помышляет новый председатель с кадрами. Или они вроде грибов в лесу, эти кадры. Пришел с лукошком и набрал?
— Найдем, кого ставить — не клином сошелся свет на одном Бурлакове…
— Авдотью Быкову или деда Феоктиста? — спросил Костылев, захохотал, пьяно икнул.
А Бурлаков вдруг расхрабрился, закричал:
— Ну и снимай, подумаешь, объявился герой какой. Больно горяч, как я гляжу. Остынешь только быстро, смотри.
— Это уж время покажет. Может, и остыну, а тебя пока отстраним от бригады.
Слышал за спиной вдогонку выкрики. Думал огорченно: «Верно, может, круто взялся, горячо, может?..»
Ответил сам себе словами Демида Лукосеева:
— Шевелить надо, подталкивать надо…
VI
Испокон веков не переводится в избах бугровцев запах огуречного рассола. Из поколения в поколение передавали рассказ о каком-то страннике. Пришел он будто из озерного края, из скитов, с поводырем — был слеп. Ступив на землю села, опустился на колени, глядя в небо, точно искал там слова, роковые для тех мужиков, женщин, которые окружили его толпой. Потом взял в руки ком земли, подержал в ладонях, пожевал ее, а выплюнув тягучей кашицей, сказал:
— Горькая земля.
Едва ушел, надвинулась туча на село, брызжа молниями, Одна упала в соломенную крышу, и, как вода, разлился по ветру огонь, вылизал целый посад. Опомнившись, — обожженные, прокопченные, — мужики вспомнили слова странника. Кто-то крикнул, что он, этот слепец, вовсе не слепец, а колдун и что он это оставил в селе такую напасть. На лошадях мужики догнали странника в нескольких верстах от села — прятался от дождя в шохе. Там вместе с поводырем их забили, как забивают в селах конокрадов, — кулаками, сапогами. Обоих размяли на этой горькой земле.
Осталась котомка странника. Ее перетряхнули любопытные руки: нашли хлебные крошки, березовую кору, сухие травы, лошадиные зубы, подтвердившие догадку, что этот странник — действительно колдун. А еще был маленький мешочек с семенами. Удивились мужики, но взяли с собой. Кто их посадил весной, осталось неизвестным. Но огурцы выросли.
Может, и другим путем попали те семена в Бугры. Но люди верят этому рассказу. И когда неожиданные холода или бурные дожди губят плети, старики говорят, покачивая головами:
— Странник это опять припоминает обиду. Он это наслал напасть на село.
Но редко припоминал старик свою обиду. Огурцы росли в Буграх. И не потому, что они взяли свой род из мешка колдуна. Просто земля на грядах бугровцев от ила, снесенного с берегов реки, навоза, золы стала темной, как бы пропитанной насквозь плодородной плотью. Когда проходят дожди, она становится липкой и густой, как мазут, поблескивает тусклым блеском вороньего крыла. Питает досыта этот мазут, это воронье крыло и лук, и картофель, и помидоры.
«А одна земля», — думал вечером Игнат. Решил спустить застоявшуюся на грядах воду. Тихо журчала, зеленая, с дурным запахом, запиналась за сучки, за комочки, за гнилушки. Он разгребал их лопатой, и тогда вода бежала стремглав вниз.
— Вот так бы спустить недоверие к земле у людей, такой же водой.
Сумерки ложились в пыль, под копыта стада, возвращавшегося с пастбища. Хозяйки награждали коров незлобными шлепками, бранились:
— Ах ты, косорогая!
— Дьявол, или ворота свои забыла?
Прошло стадо, хлынула с дороги пыль в сады. И снова прозрачная тишина наплывает с полей. Уходить из сада не хотелось. Присел на ступеньку. Задумчиво смотрел, как загораются огни в избах. И от этого вроде быстрее стала чернеть улица. Прошелестело что-то вблизи от лица — наверное, нетопырь.
Проскрипели колеса мимо забора. Из дома напротив вышел Антип Филатов в нижней рубахе. Оглянувшись, крикнул:
— Охапочки две сбросил бы, Яшка.
— Или мало у нас сена? — глухо отозвалось уже за домом.
Яков еще проговорил что-то, а Филатов, сплюнув, ругнул его вслед негромко:
— Ну и выродок…
Игнат даже вздрогнул — столько злобы было в этом голосе.
Появилась жена Демида, принесла крынку молока. У порога молча смотрела, как он разрезал хлеб, купленный по дороге в магазине, посоветовала: