— Подыскал бы себе пару, Игнат. Все же и обед нужен, и белье то же самое… Послушник ты, что ли?
Он засмеялся.
— С девчонками гулять надо, Лукерья Ильинишна. А как посмотрят колхозники, что будут говорить: мол, на гулянку вернулся Еремеев, за невестой.
— Ну смотри…
Уже во дворе в открытое окно прибавила:
— Трудно будет тебе одному.
— Ничего, — ответил он равнодушно. — Не помру, небось.
Пил молоко, морщился, пережевывая хрустящие на зубах куски хлеба: видно, запылились, пока лежали в кармане, Бесшумно бесновался вокруг зажженной лампы мотылек. Коснувшись тупой головкой горячего стекла, обжигался, взмывал куда-то в угол, под потолок, и снова возвращался, кружился возле огня в одном заученном танце.
По тропинке простучали быстрые шаги. В окне показалось лицо Шуры Костылевой. Заговорила, не здороваясь даже, и голос дрожал от волнения:
— Как хотите, Игнат Матвеевич, только беда у нас на ферме. Корова моя объелась клевером. Вздуло, а Нина, ветеринарша, руки опустила, не знает, что и делать: или же лечить, или резать.
Бежала рядом, с трудом поспевая за его широкими шагами, и все говорила о корове, о том, что в телках ее помогала растить матери, что раздоила и теперь Звездка по пуду доит.
Люди расступились, когда он пришел к углу. Кто-то проговорил:
— Вот уж председатель и решит.
Корова лежала на боку с безобразно раздутым животом, тяжело и смрадно дышала. Глаза были расширены, мутны. Сзади подступил Никита Журов, стал пояснять:
— Не знаю, откуда она газучей травы набралась. По белоусу к вечеру пас.
— Такая уж она блудливая, — вздохнув, сказала Анна Костылева. — Все по сторонам норовит.
— Ладно вам ворчать, — стала увещевать Шура. — Разве поможет ей это.
Кто-то еще подошел. Оглянувшись, Игнат увидел маленькую рыжеволосую девушку в белом платьице, с сумкой через плечо. Догадался, что это и есть Нина, ветеринарша. Вытянул из ее руки троакар — своеобразное шило для прокола вздутий живота, — спросил участливо:
— Испугалась, что ли? Не колешь почему?
— Боюсь, — прошептала девушка. — Сдохнет, если неправильно прокол сделаю, как тогда быть?
Он присел на корточки, и люди еще теснее сомкнули круг, тоже склоняя головы, так что на глаза коровы, на вздутый бог легла темнота.
— Как-нибудь пошире круг, — попросил Игнат, разглаживая ощутимый треугольник от моклока к паху.
— Посветить, может быть? — нагнувшись, спросил робко Никита.
Он не ответил, приставил трубку, сквозь нее вогнал троакар в бок, услышал за спиной шелест, и люди вроде бы даже откачнулись.
— Думаете, взорвется?
Доярки засмеялись негромко, слушая, как с тихим шорохом сквозь трубку выходил животный газ, смотрели на медленно опадающий бугор.
— Вот учись, Нинуха, — проговорила Алевтина Зайцева, — а ты боялась. Тут ткнуть надо было, и все.
— Чай, научили его в школе этому, — сказал Никита. — Слыхал я, там всем колхозным мудростям учат.
— Это правда, — подтвердил Игнат, пристально следя за трубкой троакара. — Ума тут много не надо. Главное, потом чтобы брюшина не воспалилась. Да будем надеяться. Полегчало ей сразу.
Звездка, и правда, стала дышать реже, глубже, задвигала головой, промычала, как жалуясь.
— Ничего, — опять повторил Игнат, разглаживая рукой живот коровы, — обойдется. Йод есть у тебя, Нина?
Девушка торопливо полезла в сумочку, присела рядом, держа пузырек в руке, все так же испуганно глядя на Игната.
— Не расстраивайся, — сказал Игнат, улыбнувшись. — Не все разом. Будешь и проколы делать. Тут смелость нужна и чтобы, точно определить место. Сама давно приехала сюда, в Бугры?
— После школы сразу. Месяц всего.
— Ну вот видишь…
Доярки успокоились, забегали с подойниками, покрикивая на коров. Их подзуживал Никита:
— Эх, тетёхи. Пустяковое дело, а они в слезы. И ты, Шурка, тоже хороша, а еще комсомолка.
— Что у комсомолки — слез нет, что ли? — сердито ответила вместо Шуры Анна Костылева.
Передав троакар ветеринарше, Игнат отошел, присел на кормушку. Только сейчас вдруг почувствовал, что это стоило ему все же нервов.
Анна, устраиваясь доить корову, была занята думами о Еремееве. Она знала его с детства — жила рядом. Знала мальчишкой-пастушонком, коренастым, с косой челкой черных волос на лбу, обугленного солнцем, рассудительного по-взрослому.
Помнила его нелепую связь с Таисией Луньковой — об этом было столько пересудов, шепотов. Когда Катерина вышла замуж за Геннадия Быкова, набравшись смелости, упрекнула ее однажды: «А еще на шее висела у Игната перед уходом на фронт… Короткая память».