— Видел я эту машину: как черпнет — так тебе полсотни человек с лопатами не надо.
— А зимой возить бы!
— Кислоты много еще, вон в Волчьем поле весь край зарос хвощом.
— Погоди, Кирилл, — попросил Игнат тихо, обратился к членам правления: — Так, выходит, никто против экскаватора не будет?
Руки подняли все. Счетовод Лида Блохина, бывший секретарь комсомольской организации, быстро записывала в тетрадь. Он следил, как бегает перо по бумаге, невольно и остальные повернули головы в ее сторону. В наступившей тишине явственно стал слышен шум ветвей берез. Проехала телега, повизгивая колесами, прогромыхали бидоны. Послышался голос Алевтины Зайцевой:
— Министры наши заседают, что-то придумают при новом председателе.
Бурлаков вдруг засмеялся, покрутив головой, пошел к выходу.
— Ты куда же, Петр Петрович? — спросил Игнат.
— Да покурить…
— Ну, покури, — проговорил Игнат, опуская голову. Добавил: — А то когда разговор пойдет о кадрах, ты нужен будешь. Все же надо тебя поставить в известность.
— Это о чем? — насторожился сразу Бурлаков, и рука сорвалась с дверной ручки.
— Ставить другого бригадира, возможно, будем в Голузинове.
— Вот как?
И снова, как тогда в Голузинове, закричал Бурлаков:
— Ну и ставь. Только зачем-то вызвали в правление. Сижу, дурак, еще руку подымаю. Сразу бы и сказал с утра.
Он рванул на себя ручку, отбросил в сторону какую-то девушку, шумно протопал. Грянула входная дверь. Игнат видел на себе взгляды членов правления. И опять в них было любопытство, и тревога, и растерянность.
— Подождать бы об этом говорить, — вздохнув, сказал Христофор.
— Какая разница? — отозвался Демид. — Все равно, раньше ли, позже ли.
Игнат увидел открытый рот Кирилла, изумление в его глазах:
— Ладно, Кирилл. О севообороте мы поговорим в следующий раз, а то вопросов много еще разбирать.
Он подошел к окну, растворил его. Тучи все еще ползли, листья на березах от капель воды мигали, шуршала крапива. Гусенок выбрался из лужи, ходил опять по лужку, дергая клювом-лопаточкой траву, злился, когда трава сопротивлялась. Оставив окно открытым, Игнат обернулся к членам правления. Те замолчали, ожидая, что он скажет на этот раз.
— Почему холодок у людей к работе? Потому что мало получают. Потому вот и копешки сена до сих пор не убраны, лежат в воде. Надо пересмотреть оплату, перейти к ежеквартальной, пока, выдаче денег на трудодень. А откуда для начала взять деньги? В бригаде Анны Федоровны есть участок, где неплохой вырос картофель. Читали, наверное, в газетах о ценах на ранний картофель? Несколько тонн его можно продать государству. А деньги выдадим колхозникам. Потом будем торговать молоком, мясом. Только надо убедить людей в том, что трудодень в колхозе не пустышка, что за него стоит, может быть, и под дождем помокнуть. А какое мнение будет у членов правления?
— Да какое же тут мнение, председатель? — ответил за всех Бородин. — Раз разговор идет о деньгах, кто же артачиться будет…
И все засмеялись, негромко, добродушно.
Вечером Игнат приехал в Голузиново. У околицы его встретил Павел Бурнашов. Подхватив лошадь под уздцы, повел улицей, рассказывая с огорчением:
— Народ вовсю готовится к празднику. И гостей уже понаехало полным-полно.
Он привел Игната на ночлег к Сарычевой. Дебелая, чем-то похожая на тетку Матрену, хозяйка-старуха ходила по избе, по-утиному переваливаясь с боку на бок, бормотала себе под нос малопонятные слова. Начинала говорить об одном, обрывала, незаметно для себя, наверное, нить этой мысли, говорила уже о другом — монотонно, скучно.
— Праздники богом даются, вот и собирают люди на стол. А кину я тебе еще фуфайку для сугреву. Ночью-то прохладно будет. Живем мы вдвоем — я да брат Никифор, болтать мастер. Вот заявится сейчас, так уж ты махни рукой, не слушай.
Он явился, когда Игнат стал раздеваться. Этот высокий, пожилой человек, присев на скамью, скороговоркой начал сыпать на Игната едкие вопросы, даже, не ожидая ответов:
— На праздничек, значит? Решили закрыть? Так-так. И думаете, что получится?
— Дай отдохнуть человеку, — сердито проговорила из-за печи старуха, — у него и без твоей болтовни голова, поди, забита.
Никифор всплеснул руками, закрутил головой, радуясь чему-то, точно слова старухи развеселили его несказанно. Скинул рубаху, обнажив длинные костлявые руки. Кадык двигался. Время не тронуло его черные волосы, зато сморщило лицо, сделало похожим на печеное яблоко.