— Жену я давно похоронил. А второй раз жениться не надумал. Приехал год тому назад сюда. И теперь живу с сестрой, с Аксиньей. Такая ли мымра…
«Чудак какой-то», — подумал Игнат, с любопытством приглядываясь к собеседнику.
— Сам я фельдшер. Горло смажу, если заболеете, чирей открою, челюсть вставлю, если от скуки свихнете ее… А скуки хватит. Народ здесь неторопливый, не любит, когда на него покрикивают, сами себе хозяева. Вот поглядите, да и начнете зевать.
— Умник, — вырвалось у Игната.
— Что? — переспросил удивленный фельдшер.
— Я говорю — еще один умник встретился мне. Любят они поговорить. О колхозах любят поговорить. Мол, то да се, тут криво да там неровно. А взялись бы подправить — только их и видели. Вот завтра на косовицу вышли бы. Пример бы показали колхозникам.
— Я фельдшер, — растерянно пробормотал Никифор, — мое дело больных обслужить.
— Вот я об этом и говорю. И давайте-ка спать лучше.
Но долго еще ходил за спиной этот странный человек, говорил о чем-то сам с собой. Казалось, остаток ночи он просидел на скамье, потому что когда Игнат проснулся, увидел сразу глаза, белесые и круглые, как монетки.
— Бурнашов прибегал только что, — поспешно сообщил фельдшер, хмыкая носом, все так же двигая кадыком. — А лицо — будто его где-то напоили недозрелой брагой: кислое такое.
— Что-нибудь говорил?
Никифор покачал головой:
— Узнал, что спишь, и повернул обратно.
— Надо было бы разбудить.
— Кто же знал? Начальство вообще-то рискованно будить.
Натянув пиджак, Игнат вышел на крыльцо.
Рассвело. Солнце уже уцепилось за край небосвода, подтягивалось теперь усталое, с желтым, нездоровым румянцем. Уплывали к горизонту остатки черных туч, похожие на клочья разодранного одеяла. Проснулась река. Нехотя стала надевать голубое платье, пристегивая к нему серебристые блестки-мониста. С крыши дома в седую от росы траву упал воробей, запрыгал, оставляя темные, как окалина, следы.
— Вёдро будет, — проговорил за спиной Никифор. Оглянувшись, Игнат с изумлением увидел на его плече косу.
— А что? — улыбнулся Никифор. — Пойду косить. Моя святая обязанность на вызовы ходить. Только вот народ соберется ли?
— Этого я и боюсь, — тихо признался Игнат, вглядываясь в пустынную улицу. Было тихо. Но чувствовалось, что люди в деревне готовятся к празднику. Стояли около домов телеги, велосипеды, поблескивали весело начищенные хозяйками стекла в окнах.
Из хлева напротив вышел Бурлаков в сиреневой майке, солдатских галифе, босой — ступни ног белели на тенистой земле. Мускулистой, загорелой рукой стал приглаживать волосы, позевывая. Вдруг увидел их, повернул обратно, точно обжегся о солнечный свет, хлынувший через крышу дома.
— Во-во, — пробормотал Никифор. — Почуял, чем пахнет. Косу у меня на плече увидел да и на тебя еще глянул — сообразила голова.
Из-за палисадника появился Павел.
— Ну как? — спросил Игнат, разглядывая осунувшееся лицо бригадира.
— Кой-кто собрался, а большинство остается гулять. Бурлаков, тот пообещал взашей вытолкать, и Федор Поганкин тоже слушать не захотел…
Не договорил, прикусил губу, выдавил уже с силой:
— Не надо было ставить бригадиром, упрямился же неспроста. Кто меня будет слушать?
— Федор Поганкин будет, — спокойно ответил Игнат, хотя было тревожно на душе: «Неужели сорвется?» — Пойдемте сначала к Поганкину, — предложил. Павел пожал плечами, пошел рядом, За спиной приговаривал негромко Никифор:
— Это жук, Федор-то Поганкин. Позавчера ездил в город, вчера крышу латал в хлеву. Сегодня праздник. Избаловался мужик. А ведь может хорошо работать.
Все трое вошли в дом Поганкина. Сам хозяин, маленький и тщедушный, в косоворотке, в резиновых галошах на босу ногу, сидел на скамье около окна, забавляя штрипками от подштанников серого котенка.
— Кыш-кыш, черт мохнатый! — бормотал умильно. Хмуро оглядел вошедших, поздоровался себе под нос. Потом задником галоши откинул котенка в сторону, сказал жене, громыхавшей заслонкой возле печи:
— Ну-ка, Лизавета, три стула вытяни из комнаты для дорогих гостей.
— А мы на скамье посидим, — присел Игнат рядом с Поганкиным. Мельком оглядел гладко бритое с синими прожилками лицо, редкие, седые брови, фиолетовый, облупившийся на солнце нос, лысину лимонной желтизны.
«Нет, его окриком не возьмешь, — подумал про себя, — надо мирно, по-хорошему попробовать».
— С чем пожаловали? — подозрительно спросил Поганкин. — Коль насчет сенокосу, так я уже новому бригадиру все рассказал. Праздник сегодня — и точка.