— Вот, смотри, председатель, как фельдшер косит… — Сарычев вскинул косу, свист замер в тупом хрусте. Под смех колхозников вытянув ее с усилием вместе с дерном, Никифор оправдывался:
— То без привычки. Первый блин всегда комом. Увидите сейчас.
Правда, пошел легко, бойко помахивая косой. От солнца она загоралась и снова угасала во влажных травах.
Косцы шли по лугу размеренно, склоняя головы. Точно все боялись ступать в эти густые цветастые травы, срезали их, расчищая каждый путь к кустарникам, зелеными буграми занявшими косогор перед рекой. Изредка звякали косы, ударяясь о камешки в траве. А то звонко стучал брусок.
Наточив, косец прятал брусок за голенище сапога, догонял своих соседей.
«О чем они думают?.. Может, о гостях, которые сидят в избах в ожидании хозяев, ругая вслух нового председателя колхоза. Может, недоумевают: почему они здесь, а не за столом, не пьют вино, не пляшут под гармонь, не расшибают каблуками полов? И если уйти сейчас, что будет? Сразу же обратно в деревню?»
Остановился неподалеку Федор Поганкин, крикнул» добродушно улыбаясь:
— Уж тебе бригадир не должен бы полностью записывать трудодни, как с браком косишь. Вон какая щетина осталась.
Смутился, оглянув луг за собой, пошел обратно — докашивать огрехи. Постукивая бруском, Поганкин двинулся следом, приблизившись, заговорил:
— Это ты зря, Игнат Матвеевич. Зря плохо о нас думаешь…
И другие сразу, как по команде, стали останавливаться. Одни вытаскивали бруски, другие сворачивали цигарки, третьи перевязывали платки. У каждого была причина, но люди молчали, и потому знал — слушают их разговор.
— Собирались гулять, это верно, Игнат Матвеевич. И вернемся — погуляем. Ведь это же обычай. Не нами он заведен. А вышел я на покос не потому, что напугался. Землей меня не напугаешь. Ну, отберешь — подамся в город. Там две дочери живут. Зовут все время. Вот тебе и все. Так же и другие.
— А чего же тогда? — испытующе поглядывая на Поганкина, спросил Игнат.
Поганкин присел на корточки, приглаживая стерню коричневой ладонью:
— Совесть-то есть все же у нас. Или мы не понимаем, что такое пить да гулять в такой день?
Люди подходили со всех сторон, смыкались вокруг. Послышалось недовольное:
— Это ты, Федор, брось насчет земли. Тебе есть куда податься, а мы что?
— За других не говори…
— Мы о городе не думаем. Нам и здесь неплохо.
И, вскинув голову, Поганкин обвел своих односельчан темными глазами, как бы впервые увидел их, удивленный несказанно.
— Так ведь и я ж, — пробормотал он, — так и я же о городе не думаю.
Уже с задумчивым видом потирая лезвие косы рукой, заговорил:
— Куда я там в городе? Ждать, когда дочки за стол будут сажать кормить своим хлебом? Или ходить сторожем около универмага? А в ученики на завод я уж не пойду: стыдно с таким возрастом. Так что не собираюсь я, братцы, в город. Да и не могу я без всего этого…
Замолчал, развел руками зачем-то, засмеялся смущенно. И так же задумчиво говорили люди:
— Корни-то вон какие глубокие! Попробуй оборви их разом. Вжились.
— И землица нужна нам. Может, в будущем отдадим всю в колхоз, а пока нужна.
— Верно ты, Федор, насчет совести говорил…
Игнат оглядывал людей, и хотелось каждого из них обнять, сказать что-то дружеское.
Тулупов плясал. Пыль клубилась, оседала на разношенных сапогах, на брюках, на кумачовой рубахе, на лице с застывшими стеклянными глазами Изредка бригадир вскрикивал, хлопал гулко тяжелыми ладонями по коленкам, затем бил каблуками еще чаще. Игнат подъехал, глядя, как шевелятся губы Тулупова. Взвизгивала гармонь. Гармонист с прилипшим к губе семечком тупо смотрел на взлетающие каблуки бригадира, будто отсчитывал эти глухие удары. В разноликой толпе, окружившей плясуна и гармониста, сказали громко:
— Глянь-ка, председатель наш приехал…
Люди поворачивали головы, отступая от председателя. Стихал многоголосый грай. А Тулупов все бил, ничего не замечая вокруг себя, кроме этих клубов пыли.
— Гуляешь, Тулупов? — зло крикнул Игнат, вместе с тем непонятно почему растерянно улыбаясь. Может, отвечал на улыбки колхозников. Как отрезанный ломоть, отвалился от толпы старик Никодим Косулин. Едва не стукаясь рыжей головой о сапог Игната, закричал звонко и радостно:
— Этта его не остановишь теперь, товарищ председатель. Загулял Тулупов. Душа у него горит, а раз горит — заливать ее надо, тушить, стало быть.