Приходил на побывку к матери Павел Горшков, или просто Панька, — дюжий парень, с мутными навыкате глазами, бесшабашный гуляка. От весны и до глубокой осени гнал он лес по реке в двадцати верстах ниже села. Тяжелые бревна легли железной силой в мускулах. Искал выход силе своей в драках. Редкий праздник обходился без того, чтобы не пустил в ход литые кулаки, так просто, скуки ради.
Однажды парни из соседнего села изувечили Паньку на загуменниках до полусмерти. Там, в бурьяне, его отыскала мать, маленькая, худенькая старушка. Ползала на коленках, размазывая ладонями по лицу сына липкую кровь, причитала негромко, жаловалась кому-то:
— За что же так-то, господи? За что же?
Очнувшись, может, от ее горючих слез, выплюнув обломки зубов со сгустками крови, Панька пригрозил:
— Ну, попомните мне.
Поднялся, отталкивая мать, похожую на собачонку, вцепившуюся в шкуру вставшего на дыбы медведя…
Иногда бугровцы собирались у дома деда Феоктиста. Чаще приходили сюда те, кто работал на стороне.
Коротали вечера в неторопливых разговорах. Говорили о корове, сломавшей ногу на пастбище, о ценах на огурцы в тундре, о Шурке Костылевой, которая после десятилетки пришла на ферму дояркой.
— Стоило десять лет на нее деньги тратить!
— По чертежам, брат, коровье вымя не вытянешь, оно природой дается да кормом…
Как сами себя, спрашивали:
— Скрести навоз из-под коровы — много ли ума на это надо?
Посмеивались над Панькой, спрятавшим глаз под фиолетовой подушечкой синяка, ругали на чем свет стоит председателя сельпо, обещавшего завезти в магазин драночные гвозди еще весной. Потом брались за приезжего зоотехника.
— Без меня он заявился, — сучил тонкими ногами пыль колхозный быковод старик Никодим Косулин. — Приходил, высматривал. А что ходил, что высматривал? Алевтина передавала: мол, советовал — надо коров чистить каждый день, надо мыть и хвосты. А еще по рациону кормить.
Собеседники бухали в ответ негромким смешком:
— Хо-хо… мыть хвосты… по рациону…
— Где это видано, чтобы коров чистили у нас? Или на выставку в Москву снаряжать? Да когда той же Альке коров чистить, если ей еще надо успеть с молоком на кирпичный завод.
Завидев возвращавшуюся с фермы доярку Анну Костылеву, кричали:
— Эй, Анна, расскажи-ка, когда начнете хвосты коровам чистить да мыть?
Женщина неохотно поворачивала усталое красивое лицо, выискав большими черными глазами говорившего, отзывалась сердито:
— Или дела больше нет, пустомели? Вот бы вас всех заставить чистить скотный двор.
— У нас есть свои дела, — вызывающе бросал ей вслед кирпичник коротыш Семов. Не успокаивался, даже когда в доме Анны хлопала дверь:
— Эх ты… Придумала что, а?
Антип Филатов, дергая его за рукав, урезонивал:
— Да полно. Она свое, ты свое.
Иногда к завалинке подходил Демид Лукосеев. Сунув руки в карманы ватных брюк, покачиваясь на тонких ногах, спрашивал ехидно:
— Опять собралась артель «Длинный рубль»?
Сидящие настораживались, хмурились, заранее зная, что будет говорить дальше этот долговязый человек с коричневым, точно из глины слепленным лицом, с моргающими часто глазами, с жидкими косицами темных волос, спадающих от лысины на затылок и виски.
— А тебе что? — отзывался недовольно тот же Семов, пожимая вислыми плечами. — Или мы на твоей завалинке сидим? Или мешаем? Шагай своей дорогой, Демид Ильич.
— Несправедливо вы, по-моему, живете. Кирпичики валяете там вот, а коровкам травку косите вот здесь.
На завалинке понемногу раздражались, встряхивали головами, искали обидные слова. А тот тянул к ним ладонь, заплывшую мозолями, кричал:
— Ну да… А кто вам есть дает? Хлеб-то режете на столе вот этими мозолями, через них вам в магазине вываливают на прилавок буханки.
— Это ты брось, — обрезал его Филатов, заставляя стершимся до хрипоты голосом умолкать людей. — Буханки вываливаешь не ты, Демид Ильич, а Украина, да вот еще Казахстан, скажем, целинные земли нас будут кормить, а не твои мозоли.
Слова эти вызывали смех. Обиженный Лукосеев, сплюнув, уходил. Забывали о нем тотчас же, уговорившись без слов не вспоминать больше этого беспокойного человека, раздражающего своими попреками. И снова тянулись бесконечные разговоры о соседнем колхозе, где каждый месяц по десятке на «палочку» дают, о пожаре в Быкове, слизнувшем сразу три избы да скотный двор, о водородной бомбе.