«Где же их сейчас убеждать, — подумал Игнат, оглядывая эту веселую толпу. — Только как же это ты, Тулупов? Ведь ты же отвечал за Комарово. На правлении договорились, что поведешь людей на покос в этот день. А гуляешь вместе со всеми… Неужели все за столами?»
Поехал улицей. Из окон сыпался звон стаканов и громкие, возбужденные голоса, топот. Высунулся из пятистенка кладовщик Передбогов. Встряхивая желтыми сосулями волос, смачно отхаркался. Оторопело уставился на Игната, открыл рот, как задохнулся неожиданно, и тотчас же голова его поплавком удочки дернулась обратно в комнату. Из другой избы кто-то кричал обидчиво:
— Гадить вернулся! Ну и пусть…
Кажется, кричал Гомзин. Этот голос и эти слова еще больше взбесили. Из-за угла вывернул Тулупов. Шел бригадир покачиваясь. Голова была опущена, руки выставлены вперед, и весь он напоминал ослепшего человека, охваченного отчаянием.
Вслед за ним высыпало на дорогу несколько парней, заполыхала на солнце рыжая голова Косулина. Собачьим лаем занялась гармонь. Гармонист молотил клавиши пальцами, волоча с трудом ноги в мучнистых от пыли хромовых сапогах. Игнат остановился, сжимая в кулаке прут.
— А-а, Игнат Матвеевич, — увидев его, осклабился Тулупов. Развел руками, закуражился: — Слышал, будто ругал ты меня, да сам это прослушал, так уж извиняй.
Парни рассмеялись, а Игнат, нахмурившись, сказал:
— Вроде скомороха ты, Илья Андреевич. В старину такие ходили, смешили людей. Больше, пожалуй, ни на что не способен, как пьяным ухарем бродить по деревне с этими вот лоботрясами.
Парни заворчали недовольно, сгрудившись. Увидел, как заблестели недобро глаза Тулупова. Он подступил еще ближе — морда лошади теперь едва не упиралась ему в лицо.
— Ты меня не обижай, председатель. Я ведь пьяный драться люблю…
— А я в долгу не останусь, — озлобленный вконец, ответил Игнат. Вскинул прут, прибавил: — не пожалею, полосну сверху. Силенка-то и у меня есть еще.
Тулупов отодвинулся, закинув голову, растерянно посмотрел на прут. В толпе один из парней проговорил испуганно:
— Гляди-ка, замахнулся…
Засуетился Никодим Косулин:
— Вот она, власть-то новая! Сразу и стегать взялся простых работничков! Как в старину все равно! Как господин Курюкин!
— Бросили бы вы болтать, Никодим Ильич, — попросил Игнат. Тот съежился, шагнул в толпу, а оттуда уже слышалось недовольное:
— Что это он герой такой?
— Грозится прутом… Блажной, что ли?
— Взять его за сапоги да тряхнуть…
Тулупов, распаленный этими словами, ударил себя в грудь кулаками, закричал надрывно:
— Ты… ты меня хочешь стегать… Ах ты… — Не договорил, потому что Игнат опять поднял руку, предупредил глухо:
— Сомну, понял? Только вздумай с кулаками.
И тогда Тулупов шатнулся, как оглушенный ударом, пошел в сторону быстро, потом едва не побежал. Парни стояли, с любопытством смотрели на Игната, а Никодим опять завел:
— Обидел ты человека, Игнат Матвеевич… До сердца, поди, достал…
Игнат развернул лошадь, направил прочь из деревни. Перед глазами видел красное лицо Тулупова, его сутулую спину. Свернул с дороги в небольшой ольшаник у реки. Хотелось укрыться за его ветвями, забыться, выкинуть из головы эту улицу, гомон, визг гармони, мутные глаза Тулупова. Но голос старика Никодима гнался за ним, повторял без конца: «Вот она, новая-то власть… Вот она…»
В кустах спрыгнул с лошади. Возле кучи валежника на прогалине бросился в траву. Лежал на спине, глядя, как наползают на солнце серые облака. Словно глыбу незаметно положили на грудь. Звучало в воздухе испуганное: «Замахнулся… Глядите-ка, замахнулся…»
Лошадь подошла, опустив морду, тронула мягкими вялыми губами рукав пиджака. Он погладил ее, с острым чувством жалости к себе проговорил:
— И опять нескладно получилось. А как-то в районе будут говорить об этом? Как посмотрят Свиридов, Софья Петровна?
В тот день это она привела его к Свиридову. Сидела напротив в кресле, закинув ногу на ногу. Уткнув локоть в колено, курила папиросу, по-мужски зажатую меж указательным и большим пальцами руки. Щурила глаза — может, от дыма. Конечно, это была не та Софья Петровна, что много лет назад с классным журналом под мышкой пришла к курсантам-трактористам, уходила от него коридором, звонко стуча каблуками… Черты лица незаметно, неуловимо огрубели. Когда смеялась, на лбу, ближе к вискам, сквозь тонкую кожу, подкрашенную загаром, выступали синие вены. Одна из скрепок разжалась, выронив на висок витую косицу по-прежнему черных волос, и это как-то невольно навело его на мысль, что она не следит за собой, редко заглядывает в зеркало. И те же предательские морщинки у глаз, складки в уголках рта. Но было в ней много и от прежней Софьи Петровны. Напоминали смех, раскатистый, звучный, заставляющий ее откидывать голову, белые зубы, огоньки шаловливые в янтарных зрачках глаз, эти чуть полные ноги, стройная фигура в синем платье, перехваченном туго в талии кушаком.