Покачиваясь, изредка вставляла слова. Когда он отказался сменить Любавина, возмутилась непритворно:
— А кто же тогда заменит? Может, Филатова поставим? На вас вся надежда, Игнат Матвеевич.
Но «надежда» начала со скандала. Ударит этим он Софью Петровну, огорчит. А узнать они в районе узнают. Телеграфа не надо, дойдет само.
Скакали в траве жучки, прострекотал кузнечик; из кучи валежника скользнула ящерица, на миг обернулась — увидел крохотную черную точку глаза. Лошадь захрустела сучком, потянулась к луже, заржала огорченно — на дне лужи темнела лишь грязь, как нефть, черная и блестящая. На кусты сели два воробья, поскакали по веткам, листья зашумели, задвигались.
Повернулся, уткнулся лицом в землю. Бывало, говорил ему один из студентов, с которыми вместе учился в школе, бывший председатель колхоза. Вот он сидит в комнате, на кровати, покуривает папиросу: «Покрутитесь, повертитесь, увидите, что не получается, — и за стопку. Это уж точно, гадать не надо. Изучил на практике».
И правда, захотелось вдруг оглушить себя вином, забыться. Поднялся, а вскоре был в соседнем небольшом селе. В ларьке взял четвертинку водки, банку консервов, хлеб. Вышел на крыльцо и увидел Антипа Филатова с сыновьями. У всех за поясами блестели топоры. На плече Антипа лежала пила, издавая певучие звуки. Увидев Игната, он улыбнулся, закричал еще издали:
— Это каким же ветром занесло тебя сюда, Игнат Матвеевич?
Остановился подле крыльца, закидывая вытянутое лицо. Узкие черные глаза смотрели насмешливо:
— Что-нибудь закусить? С устатку неплохо.
Мотнул головой на оттопыренный пиджак Игната, понимающе подмигнул.
Игнат растерялся от появления Филатовых, проговорил, стараясь, чтобы в словах была строгость:
— А вы что же — все шабашничаете? До каких пор?
— Ну вот, — огорченно ответил Антип, — я думал, сейчас возьмем свою да посидим на лужке. Праздник сегодня у людей. А мы все трудимся. И мы, и ты… Попразднуем тоже вместе, как-никак все же соседи. С отцом твоим когда-то в парнях гуляли. И его помянули бы, за прах выпили бы.
Игнату внезапно вспомнилась та страшная ночь, пылающий амбар, обгорелое лицо отца и ядовитые слова: «Ну, свято место пусто не бывает». И вслед за этим удары — кого-то били, и надрывной крик: «Креста на тебе нет, Филатов. Это при покойнике такие слова говорить!»
Проговорил, хмурясь:
— Точно вы тогда печалились о смерти отца моего, Антип Семенович?
— Как и все…
Сказав это, Антип опустил глаза, и это движение не укрылось.
— За что вам больно было любить моего отца, как он у вас лошадь свел со двора да амбар отобрал?
— Ну и что? — дрогнув едва приметно, спросил настороженно Антип. — Что из этого? Ну да стоит ли говорить. Быльем поросло. — Обернувшись к сыновьям, приказал: — Ну, ребята, айда в магазин. Некогда нам лясы точить…
Отойдя немного, Игнат обернулся машинально. Антип стоял в дверях, спиной к Игнату, но косился на него. Шагнул, хлопнув дверью, заставив подумать: «Чем-то обеспокоил разговор Антипа. А чем? И обрадовался, как увидел в кармане бутылку».
Вытащил ее, в прозрачной холодной влаге увидел черные, насмешливые глаза Филатова. «Ждешь, радуешься. Ну, не дождешься».
С маху ударил бутылку о камень — брызнули осколки, осыпав сапоги. А он уже шел поспешно от этих кустов, ругая себя нещадно.
Погнал лошадь в те́ни, падающие на дорогу из лесов. Спускалось солнце. В матовой короне оно было похоже на огромный желтый глаз. Тишина льнула к земле. Все вокруг замерло, слушая дробный стук копыт. За день дорога раскалилась, а теперь остывала. Изредка опахивало жаром, как будто лошадь ногами ступала в невидимые костры. Но уже вместе с тенями стлалась по травам, как вешняя вода, прохлада.
Неожиданно для себя у развилки он повернул влево, выехал к обрыву. Долго смотрел, как шуршат чахлые кустики ракитника, хлопочут над ними огневки. Здесь вот не раз сидели они с Катериной, свесив ноги над этой черной водой. О чем-то говорили целые ночи. Находилось о чем говорить. А теперь вот при встрече и сказать нечего… Стегнул лошадь и снова сонно клонился вперед, вдыхая острый запах конского пота.
Узнав об истории в Комарове, Коробов непонимающе развел руками, был огорошен.