— Кому-то несет эти цветы, — проговорил Кирилл, тоже внимательным взглядом провожая незнакомку, — позавидуешь, если парню…
— А у тебя есть девушка?
Круглое лицо Кирилла с мальчишескими озорными глазами покрылось румянцем. Помедлив, стал рассказывать:
— Была в техникуме, Татьяна. Такая беленькая, голубоглазая — все смеялась, бывало. Вот я в нее и влюбился. А потом разъехались. Уехала на Алтай, я сюда… Кирюха да Кирюха. Уехала вот и не узнала и не узнает теперь всю жизнь, что в нее влюблен был этот Кирюха Гульнев. Бывает же так.
— Бывает, — согласился Игнат, уйдя опять в себя. «Вот и Софья Петровна тоже так: живет и не знает. А может, и знает, да виду не показывает…» Смахнув с колен соломенную труху, позвал:
— Пора за дело, Кирилл.
И снова не спеша побежали колеса по сухим бороздам, заросшим травой. Иногда срывались с окаменевших пластов, глухо щелкали. Трубка кашляла синими дымками. Они опадали в хлеба, таяли на колосьях.
Вокруг было так же безлюдно. Солнце мягкими лучами пеленало луга, леса, за полем утонувшие в болотах. Оттуда прилетел чибис, о чем-то стал плачуще жаловаться над головой.
Когда трактор подымался из низины, впереди, на пригорке, Игнат видел Комарово. Видел пруды посреди деревни, прикрытые сверху густыми прядями ивовых листьев, под горой — мельницу и лотки. Слышался еще от детства оставшийся в памяти шум бегущей по лотку воды, расчесывающей, как гребенкой, космы тины.
Представлялось, и сейчас сидит около мельницы на камне, обросшем дудником, старик-мельник, умерший еще перед войной. Сидит, покуривая, глядя задумчиво на вечное движение воды в реке, прозрачной, как стекло, на видимое ясное каменистое дно. Докурит папиросу, отбросит ее в реку, шагнет в черную пасть мельницы, и снова задвигаются внутри деревянного здания странные существа, будут перекладывать с места на место какие-то огромные тяжести, стучать, грызть железо железными зубами…
— Игнат Матвеевич, — послышался сзади окрик Кирилла. Оборачиваясь, Игнат наткнулся взглядом на перешагивающего скошенные валки Тулупова.
Бригадир обогнал трактор, взмахнув левой рукой, крикнул:
— Погоди-ка, Игнат Матвеевич!
Игнат остановил трактор, настороженно следя за торопливо идущим бригадиром.
— Поесть вот принес вам. Не откажитесь…
Расположились по соседству, в канаве. Разливая молоко в большие кружки, Тулупов выкладывал глухо:
— Слышу, гудит. Жена у меня, Аська, говорит: иди, задержи их, хлеба ведь губят. А с чего она так говорила? Да с моих же слов. Зыкнул на нее, ушел в дом, нарочно в подполье полез, чтобы гуда этого не слышать, а сочится, как вода. Постукиваю там молотком, поправляю столбики, а в голове — поле и ты вот за рулем. И задумался тогда: значит, очень нужно, раз сам председатель, как простой тракторист, на машину забрался. Как по голове меня стукнуло: а ты вот в подполье, своим занят… Бросил молоток и — к Аське. Та и рот открыла, как узнала, куда я собираюсь да с чем.
Развел руками:
— Не очень-то я верю в этот, ну, раздельный, способ. Ну да посмотрим.
Привалился плечом к кусту, смотрел теперь вдаль, за поля. Там, у околицы, над крышами амбаров, вились вороны. Как будто за амбарами горел костер, кто-то подбрасывал то и дело охапки сырых сучьев в огонь, и тогда взлетали эти крупные черные хлопья копоти. На лужке около телег, стреноженной лошади, уткнувшей морду в землю, бегали гуськом друг за другом мальчишки — ветер изредка приносил их слабые крики. Из свинарника вышла женщина, растопырив руки с ведрами, остановилась, посмотрела в сторону поля. На Гдовские болота легла синяя дымка, как выступила над землей вода огромного озера — дрожала, готовая вот-вот хлынуть сюда, сбежать неслышно с бугров, смыть эти, тоже темнеющие в синеве, дорожки накошенного хлеба.
— А что посадил за руль — не сердись. Хотел — по-своему чтобы вышло…
Тяжелые скулы Тулупова двигались. Снял смятую, со сломанным козырьком кепку, потер ладонью глянцевитую лысину. Заговорил нехотя, с усилием:
— Не нравился ты мне, Игнат, как председатель, признаюсь откровенно. Ну, парень и парень. Да и без семьи. Думаю, о чем забота у него будет? Гулять по ночам с девками, а днем отсыпаться. Куда с таким председателем шагнем?
Посмотрел пристально в глаза Игнату, спросил обеспокоенно:
— Может, не стоит все это выкладывать? Не по душе, может?