— Просто нервы тогда сдали, — признался Игнат. — Но Филатов мне и помог. Он, можно сказать, заставил разбить бутылку.
— Ну, а Филатов не встретился — выпил бы?
— Выпил бы, — отозвался, потупив голову, Игнат. — Выпил бы, наверное.
— Вот об этом я и хочу потолковать. Что ж, если после каждой неурядицы ты будешь припадать к стопке — надолго ли тебя хватит?
Кажется, уж лучше бы он веником стегал Игната по лицу, чем произносил тихо эти слова.
Они говорили, пока не закоптил фитиль, обагрилось стекло, темнота надвинулась на стол, оставив лишь бледный кружок над лампой.
— Вот что меня еще тяготит, Николай Александрович: как быть с отходниками? Немало их — Быков, Лимонов, Гомзин Григорий, мой приятель… А хочется всех к себе в артель, чтобы народу побольше.
— Народу у тебя и так хватает.
Слова секретаря райкома удивили Игната. Посмотрел пристально: не шутит ли? Нет, Свиридов был серьезен.
— Это тоже нужное дело — побольше людей. Только если они вручную все будут делать — далеко не уйдем. Бери расчет на механизмы. Вот скажи-ка, сколько в Комарове на свинарнике стоит откормочников?
— Двести пятьдесят, — ответил Игнат. — А что?
— А обслуживает их пять человек. В передовых же колхозах один человек обслуживает до тысячи голов откормочников, а уж пятьсот — это в обычном порядке. Помогают механизмы. Все от начала до конца сплошная техника. Что у тебя десять человек, там один справляется. Вот об этом и тебе надо думать.
Уснул он быстро. А Игнат на печи без конца перекладывал под головой валенки тетки Матрены. Изредка и так знакомо тенькали из умывальника капли в таз. Не хватало только, что сейчас скрипнет дверь, перевалится через порог тетка Матрена, охая и тяжело шаркая ногами, спросит озабоченно: «Всех ли ты телят пригнал, Игнат?» И он ответит ей, как отвечал: «Скажешь ты, тетка Матрена. Что я, считать не умею?»
В полумраке около окна увидел, как наяву, отца. Сидел он так же, как много лет назад, постукивал кулаком по столу, и слышалось: «Как ты на моем месте, Игнатка?»
Что ответить ему? Сколько деревень вокруг Бугров. И сколько людей, разных людей, не похожих друг на друга. Вон Демид Лукосеев — тот с открытой душой. Передбогов, здороваясь, улыбается, а за спиной, наверное, сжимает кулаки. Как снимали его из кладовщиков, даже побледнел от злости.
«А Филатова ты знаешь. Этот посмотрит — что шилом кольнет. Помнит, как лошадь свел ты у него со двора, амбар помнит».
Ветер по-осеннему свистел в дымоходах, погромыхивала заслонка, в дыре печи гудело тонко и далеко. Будто там спрятался маленький черный человечек, испачканный в саже, с горящими, как угли, глазами, прижимал к пурпурным губам дуду, насвистывал заунывно. Он это не давал заснуть, бродил по холодным, бархатным от сажи кирпичам, вскидывал дуду и все пел. Не выдержав, Игнат слез с печи, прижал душник, и стало тихо. Оглянувшись на Свиридова, — раскинув руки, он дышал ровно и спокойно, — подошел к окну. Смотрел на проступающие в саду очертания кустов жимолости. Ветер качал их, то сгибал к земле, то отпускал — и тогда длинные прутья тянулись ввысь.
Скрипнула кровать, Свиридов спросил хрипло:
— Ты что это?
— Так я… покурить захотелось, — пробормотал виновато Игнат. — Разбудил?
— А ничего.
Свиридов встал, пришлепал тоже к скамье, подсел рядом:
— Вспоминаешь, наверное, собрание? Или город? Там, наверное, поспокойнее было.
Попросив папиросу, стал рассказывать, иногда улыбаясь:
— Я ведь тоже из города. После войны в одну контору поступил инженером-плановиком. Пять лет сидел. Стол письменный, прибор чугунный, пресс-папье, как кусок руды, и окно. А за окном старый двор, поленницы дров, помойки, женщины растрепанные с ведрами помоев и белье на веревках. Бывало, смотрел в окно, как ветер шевелит женские трусы, мужские подштанники, и все представлял, будто это невидимые мужчины и женщины по воздуху шагают. Надоело до чертиков. Думаю — что ж, до пенсии на эти трусы глядеть? Вот и уехал в МТС. Два года главным инженером был.
— Значит, вы у Софьи Петровны работали?
— Да. А что?
— Так это я, — пробормотал Игнат, — просто спросил…
Свиридов почему-то вздохнул. Загасив окурок в оконном корытце для воды, пошел назад к кровати.
— А ты тоже усни, Игнат Матвеевич.
Игнат покорно полез обратно на печь. Но, показалось, лишь закрыл глаза, а внизу уже застучали осторожно сапоги Свиридова. Увидел — одевается торопливо, поглядывая на окно, за которым брезжил свет.