— Разбудил тебя, — сказал теперь Свиридов, — извини.
— Ничего, — в тон ему ответил Игнат, — пора тоже вставать.
Свиридов не захотел завтракать, только закурил папиросу. Надевая черный, гремящий металлически плащ, говорил озабоченно:
— Надо побывать в «Знамени труда», председатель там у нас ненадежный, неспокойно мне за него. Сейчас, в такую погоду, наверное, сидит сложа руки, ждет хорошего дня. А когда он настанет, такой хороший день? Вон тучами все небо заложило.
Игнат проводил его до калитки. Село уже проснулось — тут и там слышались шаги, голоса. Пробежала по другой стороне Анна Федоровна, нырнула в калитку к Быковым. Послышался звонкий голос:
— Катерина, или забыла про наряд? Бери плащ, какой есть, и тоже на яму силосную.
Лениво отозвалась из окна Катерина:
— Ладно, слышала. Двадцатый человек подбирается к окну. Точно сговорились.
Вторя ей, в соседнем доме проговорила Марья Филатова:
— Знаем, тетя Нюра. Придумали только в такую погоду работать.
Закричал кто-то в прогоне — кажется, Христофор Бородин:
— Эй, гони на силосную яму!..
Свиридов засмеялся, вдруг шутливо пихнул Игната в живот кулаком, кивнул, зашагал через лужи — рослый, с военной выправкой. Игнат смотрел ему вслед, подумал про себя: «Коль оглянется — значит, он, Еремеев, тоже ненадежный…»
Но Свиридов не оглянулся.
VII
Внешне ничего не изменилось в селе. Монастырь возложил на купола, как на плечи, осеннее небо, в пору «бабьего лета» подернутое белой дымкой, прошитое черными строками журавлиных стай.
Над полями застыла синева. Плыла невесомо золотистая шелковая паутина, оклеивала стены домов, заборы, деревья, ложилась в пыль под ноги, под копыта лошадей. Обжигалась листва — желтела, коробилась, осыпала дороги.
Из огородов едко тянуло луком, увядшей и перепрелой ботвой, разрытой землей. Тлели еще маки, в бурой зелени путались красными огоньками цветы настурции.
Глубже прорезались дали, и ближе стали перелески, пригорки, дома деревень, поля, подступающие к деревням.
Черной водой лежала зябь, только что взметанная плугами. Трактора кружились, как жуки.
Все было как и прежде. Вечерами, шаркая сытыми боками об осиновые жерди прогона, валили в село коровы. Шел следом с обветренным красным лицом Никита Журов. Простуженно шмыгая розовым, как картошка, облупившимся носом, орал, яростно искажая лицо:
— И-эх вы… мать вашу…
Кидал к хвостам коров бич — тот стрелял оглушительно, заставлял коров взлягивать, мчаться во весь опор. Шел пастух, оставляя за собой от задубленного плаща, пыльных сапог запахи полей и трав, парного молока, навоза, скотины.
— И-эх вы…
Можно было подумать — люто ненавидел этих коров. Но вот, столкнувшись с хозяйкой или же дояркой фермы, говорил озабоченно:
— Ты посмотри на корову — сукровица по ляжке течет. Поранилась о сучки. Сбегай к Нине да попроси что-нибудь. Марганец хорошо или ихтиол. Та подскажет.
Другой хозяйке кричал:
— Опять не огулялась корова твоя, Авдотья. Веди вдругорядь к быку, а то без теленка останешься. Весь день ломалась.
За амбарами, в выцветших лопухах и крапиве, по грудам ржавого железа, меж изломанных телег, ручьем вились друг за другом мальчишки, вдруг слипались в один звенящий бубен. Тягуче ныли колеса подвод — возвращались полеводы. Пыль, как пар, поднималась из-под копыт лошадей, всхрапывающих нетерпеливо, грозящих встречным желтыми зубами.
И так же, как прежде, в погожие дни шаркал валенками из своей избы старик Феоктист Шихов. С трудом сгибая спину, садился на завалинку, опускал узловатые руки на палку, смотрел незряче в небо, напрягая высыхающий слух. И так же около него собирались завсегдатаи. Начинали перебрасываться словами, как распутывали один большой клубок ниток, брошенный к ногам.
— Много ли насолил огурцов, Петр Петрович?
Лимонов нехотя отвечал:
— Две бочки да пару ведер.
Кто-нибудь спрашивал:
— Не слышали, какая им цена где?
— Да есть слухи, — отвечали ему.
Смеялись, шутили, но за усмешками, за вытяжками папиросы, в словах, в этих неожиданных вздохах таилась тревога, беспокойство. Семов, вдруг забыв об огурцах, начинал рассказывать ни с того ни с сего, но это было как продолжение дум каждого, только вслух:
— Вчера встретил Еремеева. Остановил, спрашиваю: это верно, Игнат Матвеевич, насчет земельки? Будто ее чик-чик… Иль же по сарафанной почте пришел этот слушок? Верный, говорит. И поехал, не стал больше тратить время на меня. Не очень-то охоч он на разговоры с нашим братом.