— Вон оно что! Выходит, и тебя сманил Еремеев, в плотники колхозные нанял…
А Любавин говорил:
— Меня не сманишь, Антип Семенович, — не девка безголовая. На шестой десяток пошло уже. И по доброй воле согласился плотником. Взялись строить телятник в Комарове. Только маловато плотников. Может, вы придете, Антип Семенович, ты, Геннадий? — обратился он к Филатову и к мужу Катерины.
Сидел на корточках Геннадий, лениво водил выпуклыми бараньими глазами. Услышав последние слова Любавина, захохотал, сказал снисходительно, поглядев снизу на бывшего председателя:
— Это за трудодни-то? Слыхал я, что деньги стали давать, да ведь ненадежно. Нам нужно, чтобы тут, — похлопал он по карману, — было надежно. Не даром чтобы сработать, не на дядю чужого…
И взорвался вдруг Любавин:
— Колхоз — это тебе дядя чужой? Пороть бы тебя, Генка, надо за такие слова!
Повернулся, пошел, как в бытность председателем, с плохим настроением: опустив голову, загребая пыль сапогами. Смотрели ему вслед, потом Семов как бы сам себе сказал задумчиво:
— Вот вроде бы обижен был человек, а пришел к председателю. Как рядовой, взялся за дело. И вроде бы доволен.
— Пусть делает, — буркнул Филатов.
— Пусть, — отозвалось эхом. И опять все замолчали, смотрели, как карабкается по куполам монастыря луна в небо. Ковала невидимыми молотами в серебро эти дороги, как речки, сбегающие из села, избы, деревья, колодцы. Слушали, как устало скрипят «журавли» колодцев, как хлопают створки окон, стукают калитки…
Но еще больше встревожил сын Петра Лимонова. В один из вечеров его подозвал к завалинке Семов. Хлопнув щуплого паренька по костлявому плечу, сказал весело:
— Пол-литра с тебя, Толяшка. Поговорил с инженером. Возьмут на завод. Ну, пришлось быть дипломатом. Самые настоящие заграничные переговоры.
Ответ поразил всех. Носком сапога собрав кучку песка около ноги Семова, Толька ответил:
— Не-е-е. Я уж отдумал на кирпичи.
— Это почему же? — воскликнул изумленный Семов. — Или я зря хлопотал, волосатик ты эдакий!
— Извините, что заставил хлопотать, — ответил уже тихо и виновато Толька, — решил я в колхозе. Что бегать буду каждый день шесть километров? А деньги здесь дают. Пусть поменьше пока получу, так зато на ботинки не надо тратить. Сколько их изорвешь на дороге к заводу. У Федора Кузьмича в плотниках буду, на стройку пойду.
Матерился Семов. А Филатов искал виновника опять:
— Еремеев это смутил мальчишку. Видел, заходил вчера к Лимоновым. В каждую щель нос сует, до всего ему дело.
Неожиданно для всех прозвучал голос деда Феоктиста:
— А ведь это я его тогда с пожара унес. Мал был, как галчонок. Теперь вон какой стал. В батьку весь вырос.
Смотрел незряче вслед Филатову, ушедшему тотчас же, бормотал:
— Не нравится. Ясно, почему не нравится. Не дает потому что тебе, Филатов, жить по-филатовски, мешает, поперек дороги становится…
Луна искала тусклые, заплывшие дрожащей влагой глаза старика. Он сидел, чуть перебирал узловатыми пальцами полированные сучки-палки. В серебристом свете, застывший, был похож на осыпанное снегом изваяние.
— Вот и кончили молотить, Никифор Михайлович…
Игнат сидел в медпункте, грел над лампой очугуневшие от холода руки. Забежал он сюда по пути с поля, где бригада Анны Федоровны домолачивала остатки ячменя. Забежал посиневший, осыпанный соломенной трухой, половой, пахнущий гарью бензина и возбужденный.
Никифор Сарычев мыл руки. Вода гулко билась о дно таза, ворчала в ведре. За окном впотьмах шумела береза, ветвями, как ладонями рук, протирала запотевшие стекла.
— Радуетесь?
Сарычев снял с гвоздя мохнатое полотенце, вытирая руки до локтей, подошел к столу.
— А как же! — ответил Игнат. — Как же не радоваться! Пусть и урожайность мала, но все зерно в амбарах.
— Ну, а я радуюсь за тебя, Игнат Матвеевич…
Фельдшер присел на стул, вытащив из портсигара папиросу, стал разминать ее желтыми от йодной настойки пальцами. На улице всхлипнула «тальянка» Матвея Шихова. Какой-то парень высоким срывающимся голосом зачастил:
Игнат сразу нахмурился. Когда затихли голоса, мотнув головой, сказал:
— На «беседу» к тетке Авдотье Быковой. Наскоро перекусили и бегут отдыхать. А что они увидят? Девчата будут вязать, парни играть в карты, курить, петь частушки, будет «козуля». А то и драка начнется. Какой же это отдых, Никифор Михайлович?