— Скучно, — согласилась Вера. — А где же веселья искать? Вон клуб какой — вы же заходили, глядели, — упрекнула. — Как дождь, так и льет сквозь крышу, а зимой на стены сугробы наметает.
Увалень Панька Горшков, сунув руки в карманы, горбясь, побрел к выходу. Бросил на ходу:
— Покурить, пока антракт.
Кто-то из девчат прыснул.
— Что ж, так и будем на беседах беседовать из года в год? Культурно когда же будем отдыхать?
Вылез из угла Мишка Филатов, тоже пошел к выходу.
Едва закрылась за парнями дверь, в сенях грянуло упавшее ведро. Заныв болезненно, в темноту выскочила Авдотья. Зазвенел ее тонкий голос:
— И-эх, окаянные…
— Вот видите, — улыбнувшись, громко сказал Игнат, — какое тут веселье. Хозяйку только огорчили.
— Пусть позаботится правление колхоза, отремонтирует нам клуб, а потом уж и о культуре говорить можно будет.
— А если сами?
— Что сами? — растерянно переспросила Вера.
Игнат перешел к девушке, она отодвинулась, покраснев.
— Ну да, сами… Съездите в Овинище, разберете там старый амбар и бревна привезете к клубу. В нем и замены — всего три бревна, дранки положить на крышу. Мох достанете на болотах. А что же — будете с коклюшками сидеть и ждать, когда Никифор Михайлович Сарычев вам на ладошке клуб преподнесет готовый?..
Чуть улыбнулся Никифор, помотал головой, как будто говорил: «Верно, на ладошке никто не принесет».
Переглядывались, шушукались, даже Вера Гумнищева не решалась высказать свое мнение — теребила в руках платок. Вошла, охая, Авдотья. И все кругом рассмеялись, удивив этим старуху. Сморщила нос, уперла руки в бока, закричала вдруг басом:
— Ну, что ржете?
Дождавшись, когда все успокоились, Вера проговорила робко:
— Сможем ли?
— Ну да, не по плечу, — сердито заметил Игнат. — Вот на шахты поехали бы, и в Казахстан, и на строительство Печорской магистрали. А здесь задача — разобрать стену амбара да надергать мху на болоте.
— Да что там говорить, — закричала нетерпеливо Тоня Лохина, — сделаем! Соберемся вечером и съездим!
И все тогда, точно ждали этих слов, закивали головами, как перекликались в военном строю.
А Никифор подсел к Мотьке Шихову. Взяв у него из рук гармонь, перебрал мягко клавиши сверху донизу, запел неожиданно сильным, молодым голосом:
Первой подхватила Вера Гумнищева, за ней Тоня Лохина…
Очнулся Игнат от стука двери — вошел Панька Горшков. Увидев настороженный взгляд Игната, поднял руку виновато, присел на пороге. Да так и застыл с окурком в зубах. Смотрел изумленно, как мечтательно качается кудрявая, улыбчивая Вера Гумнищева; как будто улетала куда-то с поднятой головой Тоня Лохина; как, не замечая никого вокруг себя, прижавшись друг к другу, поют Матвей Шихов с Марьей Филатовой; как строго задумчив Яков Филатов. Тоже стал подпевать…
Уходили оба взволнованные.
— А твоя правда, Игнат Матвеевич, — возбужденно говорил Никифор, — помолодел я сразу. Так и представлял, будто сижу на сцене, а кругом глаза, глаза…
— Так оно и было, — рассмеялся Игнат. — Сколько на вас глаз смотрело, а хвалили-то! Слышали, а, Никифор Михайлович?
Тот промолчал застенчиво, немного погодя попросил:
— Давайте-ка закурим да постоим немного. Пусть и холодок солидный, но хочется поговорить, раскалился я как-то.
Говорили, глядели на село, осыпанное огнями — желтыми шарами.
— Свет пора электрический проводить, а то до двадцатого съезда дожили с керосиновыми лампами, в потемках живем.
— Пора, — отозвался неуверенно Никифор, — только как?
— Движок купим, а столбы вот с этими ребятами пилить и ставить будем. Поднимем их на это дело.
Похожий на вставшего из земных глубин исполинского динозавра, в село спустился экскаватор. Грохотал улицей, покачивая зеленую стрелу-шею. Остановился около конторы, прижался к стволам березок.
Игнат — осматривал в это время картофелехранилище — бросился бежать, прихрамывая. Было одно радостное чувство: «Вот оно, начинается…» Но к машине подошел не спеша, даже заложив за спину руки. Лишь не мог сдержать все той же ликующей улыбки.
Вокруг экскаватора уже кружились деревенские мальчишки, стоял дед Феоктист Шихов, опираясь на палку, задрав мохнатый подбородок. Неторопливо ходили Демид Лукосеев, Христофор Бородин. Невдалеке крутила хвостом лошадь с подводой, груженной мешками, двигалась нетерпеливо, а ее хозяин, веснушчатый Терентий Березкин, что-то рассказывал в это время Кириллу Гульневу. Первый объявил: