«А пошел торф, Софья Петровна! Вон, ковш за ковшом…»
Антип снял шапку у порога, оглянулся на Агафью — стояла, сморщив лицо, как собиралась заплакать, на Марью, застрявшую в дверях комнаты, на прислонившегося к печи хмурого Якова.
— Ну, с богом… Двинулись мы.
— С богом.
Агафья вытерла глаза, наказала строго:
— Уж, главное, здоровье берегите.
— Само собой.
С улицы крикнул Михаил:
— Поехали, батя!
Колеса заурлили втулками, зашлепали сапоги в черной воде, жирно поблескивающей. Две подводы с бочками, оставляя за собой запах огуречного рассола спустились к реке, покряхтели на бревешках моста и тихо, устало опустились в глубокие грязные колеи лесной дороги. Лишь изредка стукали металлические ободья колес о камни, выбившиеся из земли. Встретила темнота, обняла, светлячками тлели огоньки цигарок. Шумел лес. Верхушки деревьев клонились, трещали иссохшие сучья. Прошелестели кусты.
— Дергач, что ли, на юг пробирается? — задумчиво предположил Лимонов. Голос его точно разбудил Антипа. Ответил:
— Поди, все убежали, дергачи-то. Так это, косые, шмыгают, наверное.
Шел он впереди, щупал глазами темноту, изредка оглядываясь. Раструбы болотных сапог булькали, как наполненные водой. Шел нахохлившись, накинув на лицо капюшон зеленого плаща, так что торчал лишь нос да под носом светилась красная точка папиросы. Сбоку маячил Мишка, тоже в плаще и болотных сапогах, с палкой в руке. Налетела паутиной дремота, налипала, давила на плечи, на веки глаз, закрывала их. Тогда шаги, скрип, чавканье ног лошадей — все сливалось в один звук теста, которое месил неторопливо один огромный и многорукий человек. Зашлепал кто-то сзади — по низкому росту Антип узнал Семова. Бодая ветер головой, заговорил тихо:
— Ладно ли выйдет, Антип Семенович? У председателя-то не спрашивали подвод. Хорошо, задержался он в Рыжикове. А ну как не по душе ему это. И так землю резать собирается, а тут озлится до самого донышка.
— Захныкал ты что-то, Семен, — сурово ответил Антип. — Зачем тогда сунулся? Сидел бы дома. Пусть плесневеют огурцы. Или по весне продашь здесь, в районе, на копейки.
Семен замолчал, а Филатов выговаривал ему сердито:
— Или мы с тобой не работали в колхозе? Или мы с тобой не нюхали колхозного навоза, не ковыряли землю, не таскали на горбу своем колхозное добро? Что ж, за это, пусть и погодя, нам не положено двух подвод?
— Так-то оно так, — вздохнул Семен.
— Недолго ведь это — сгрузим у озера и назад отправим подводы.
Семен отстал, вдруг затихли шаги. Показалось, спрятались все в кустах. Оглянувшись, Антип увидел за обочиной темные фигуры и снова зашагал рядом с колесом телеги, наматывающим на обод разжиженную землю. Колеса причмокивали, повизгивали, похрустывали мелкими камешками. Но стало тоже неспокойно, как и в ту ночь, когда пришел в село Игнат Еремеев. Ныло сердце, и опять почему-то встал перед ним парень с желтыми ввалившимися щеками, в низко надвинутой на глаза кепке, в длинном плаще, замызганном, затрепанном, выбитом ветрами, водой и солнцем.
Сбоку теперь закачался Леонид Передбогов.
— Боюсь, Антип Семенович, — признался. — Там было спокойно, а сейчас волнуюсь, надо думать. Вдруг катера нет — придется бочки везти обратно.
— А ты не бойся, — мудро посоветовал Антип. — Бери с меня, старика, пример. Будет катер. Посулы-то немалые…
Заглянув в белое пятно лица бывшего кладовщика, пообещал:
— Все обойдется. Или первый год едем?
Про себя подумал с той же взнывшей в груди болью: «Себя ведь успокаиваю».
Тихо стукались бочки одна о другую, переговариваясь между собой. Скрипели гужи — на подъемах лошади налегали с силой. Помахивая кнутом, приглушенно ругался Антип:
— Н-но, лешая… Ух ты…
Посапывал вспухшим от ветра носом, палил папиросу за папиросой. А из головы все не выходил этот парень с холодными серыми глазами. Мотается он в эти дни по деревням, как кулик над болотом. Везде он. На любом проселке, заслышав стук копыт, оглядывается Антип с какой-то боязнью: не Еремеев ли едет?.. И часто угадывал. Проезжал мимо, нехотя мотнув головой, усмехаясь нехорошо, недобро. Странная пустота смыкается вокруг Антипа. Еремеев не говорит с ним. И Анна Федоровна не замечает, дает наряды лишь Марье да Якову. И тот тоже отрывается от семьи. Не стал ходить на стройку, колхозом занялся, косится. Вот и сегодня отказался ехать с ними на Север.
— Чудно, а разве не слышал? — рассказывал кому-то Семов. — Третий день он в Рыжикове. Узнал, что народ там за клюквой стал бегать, и махнул туда. Сам с бригадиром и наряды дает, и копает вместе со всеми, сам корзины считает. И тут же дополнительную оплату, как положили на правлении, выдает.