— И не бегает теперь народ за клюквой? — с любопытством спросил Лимонов.
Ответ Антип ждал с нетерпением. Наверное, закуривал Семен, отстал, торопливо зашлепали шаги за спиной.
— Кто их знает, — зазвучал за спиной снова его голос — Да, наверное, не бегают… Раз Еремеев там — не набегаешься много.
«Ишь ты! — подумал Антип. — Хвалят Еремеева. Вот он скоро вам будет холки стричь, а вы хвалите его». Хотел сказать это вслух, но лишь сплюнул. Чтобы не слышать больше разговор, забубнил себе под нос.
— Что бормочешь, Антип Семенович? — крикнул сзади Семов. — Или молитву читаешь? Чтобы удачно у нас выгорело дело?
— Да, неплохо бы и с господом богом побеседовать, как в старину-то, — заговорил Антип, радуясь чему-то. — А то нехристями живем. Придет вечер, ляжешь в кровать да только тут и вспомнишь, что снова забыл перекрестить себя.
— Нам бог ни к чему, — заметил Семов.
— Раньше всенощную отстоишь, и на душе легко. Бога уважали, богу молились, вот и деньги были.
— Ну, это как сказать, Антип Семенович, — отозвался теперь Лимонов. — Раньше другие и молились день и ночь, а гнилую ветошь на себе носили. И ни кола ни двора.
И сбоку как-то долго посмотрел на Антипа. Заметил Антип это впервые за много лет, с тех пор, как вступил в колхоз. Замолчал, насупился, и жалость к себе охватила вдруг старика. Что ж, ради себя он так рвется? Ради детей рвется. А все мешают: то Матвей Еремеев, то Бахов, теперь вот этот парень, Игнат…
— Эге-гей, — закричал зычно, чтобы погасить нерадостные думы. Лошадь выгнула спину, заныли колеса плакуче — того и гляди лопнут, рассыплются на куски. Тянулись к людям сучья, их обламывали со злостью, давили сапогами. Шелестела под мостками неподвижная, с виду черная вода. Дохнуло гнилой тиной — зыбуны здесь подступили к самой дороге. Качались на ветру с тихим звенящим шорохом острые, сухие листья камыша, осоки, скрещивались, точно сабли.
В одном месте речонка выбежала на дорогу, омыла камни. Они блестели во тьме, как высохшие на солнце обломки костей. Колеса, выехав на камни, повеселели сразу, затанцевали, запели звонко и снова с усталым вздохом ухнули в глубокие колеи, запели втулки грустную песню.
Шли лошади ходко, а хотелось, чтобы они бежали еще быстрее, чтобы скорее раздался лес, уступив место озеру.
— Эге-гей, — покрикивал то и дело. Потирал тяжелые скулы, нос, на кончике которого с некоторых пор стала расти бородавка — потирал, прогоняя сонливость.
— Эй, Антип Семенович! — вдруг закричал позади с тревогой Семов. — Слышишь? Остановить надо бы лошадей. Вроде, кто-то едет…
Антип дернул лошадь — она попятилась, выпирая оглобли. Телега полезла через колею.
— Куда ж ты, черт! — заревел злобно Антип, а замолчав, услышал далекий стук копыт. Видимо, лошадь выехала на те омытые водой камни. И опять заплескались копыта, уже глухо. Казалось, лошадь удалялась, но каждый знал — кто-то едет следом за ними.
— Уж не Еремеев ли? — предположил Лимонов. Ему не ответили, только немного погодя Семов проговорил:
— Может, приехал из Рыжикова, а кто-то сболтнул.
Выехал всадник из-за поворота, проехал мимо подвод, и теперь все увидели знакомую фигуру в плаще, в кепке, низко сдвинутой на лоб, известную каждому посадку в седле — правая рука на отлете с кнутом, левая с поводом в кулаке.
— Сам начальник прискакал, — насмешливо произнес Мишка Филатов, — погоню устроил, как в кино, все равно.
Но и в его словах уловил Антип тревогу, проговорил сердито:
— Помолчи-ка, Мишка! Везде ты со своим языком суешься — кстати и некстати.
Игнат, откинувшись в седле, заставлял лошадь ходить от одного края дороги к другому. Может, успокаивал ее, разгоряченную быстрым бегом по грязной дороге.
— Ну что ж, — закричал звонко, — в дорогу собрались, гуси-лебеди? Не спросили, угнали подводы. Хоть бы вы в контору зашли!
— Не дали бы все равно, — хмуро ответил за всех Антип.
— Не дали бы, — согласился Еремеев, — не заслужили потому что. А тут подобрали время — бригадир в больницу ушла, председатель в Рыжикове…
Люди обступили его, а он, свесившись, разглядывал каждого.
— Лимонова вижу. Не в сына отец пошел. Тот на стройке на колхозной. Любавину добрый подручный. Хорошо работает парень. А папаша на Мурман. Да по-воровски, темной ночью.
Топтался растерянно Лимонов, а Игнат уже говорил Передбогову:
— И ты под стать здесь, с отходниками.