— Каждый год так-то, Игнат Матвеевич. Деньги нужны, сам знаешь… — тихо сказал Семов.
А Игнат все ворочал лошадь, подпирая ею людей к подводам.
— У Демида Ильича Лукосеева тоже три бочки огурцов засолено. Так не поехал, а вместе со всеми копает картофель. А вы что — поувольнялись, да отпуска взяли, да шабашниками себя считаете. Мол, сами с усами. Что хотим, то и делаем на колхозной земле. Да на колхозных лошадях, как конокрады…
— Не конокрады, и лошадей не угоняли, Игнат Матвеевич, — сказал Антип. — Сучков разрешил взять.
— А теперь выгружайте, — последовала короткая команда, и в голосе каждый из этих людей уловил злобу. Оцепенели, переминаясь с ноги на ногу, глядя вверх на председателя колхоза.
— Ну да, — проговорил Игнат, — не шутить же я ехал за вами следом. Разгружайте бочки на дорогу, а подводы я уведу обратно, — только и делов. Было у нас решение не давать подвод отходникам, пока не будут помогать колхозу. А Сучкова вы уговорили. Мягкий он, сердобольный. Ну, обсудим завтра же.
— Это что же? — задыхаясь от ярости, закричал Антип. — Да ты понимаешь ли, Игнат Матвеевич, что говоришь? Здесь и дорога не езжая совсем. Скоро ли леспромхозовские машины пойдут. К полудню разве. А нас моторка ждет на озере.
Игнат молчал и все разглядывал стоявших на дороге. А они заговорили, перебивая друг друга:
— Грязь да дождь… Застынешь.
— Сам понимаешь, не август…
И опять почувствовал Антип, как охватывает его тоска, сжала она сердце — пойманной птицей трепыхалось в груди, вяло выбрасывая кровь.
— Издеваешься? — спросил, согнув голову, будто собирался боднуть лошадь снизу. Мишка Филатов после этих слов двинулся сбоку, играя палкой.
— Ты нас пропустишь. С нами не шути. Нас много, а ты один.
Сказав это, Антип нащупал ногой камень, тискал его носком сапога.
«За все, — шептал чей-то голос, — поднять и за все сразу по голове. Чтобы не стоял на дороге, не портил кровь».
— Деньги колхозу заплатим за подводы, — вдруг предложил, подойдя к лошади. Взял ее за узду, зашептал, ободренный молчанием Еремеева. — Да и у тебя не ахти какая зарплата. Соберем, только мигни. И по-дружески разойдемся.
Ожег окрик сверху:
— Лошадь отпусти, Антип Семенович!
И когда Антип отдернул руку, Игнат заговорил с какой-то злой веселостью:
— А меня деньгами не купишь, Антип Семенович. Нет, купишь только работой на колхоз, доброй работой, по́том трудовым купишь…
Поехал лошадью на Антипа, а тот, отступая по лужам, бормотал:
— Что же, остается нам тебе только голову разбить…
— Это нам ничего, — тотчас же предупредил Мишка Филатов, подбросив палку. — Вместе с лошадью забросим в кусты.
Семов гулко, нервно захохотал.
— Не разгрузите подводы — зачтем украденными, — поучающе заговорил Игнат, — а если голову разобьете — это тюрьмой пахнет. Так и так плохо. Остается одно: разгрузить с миром. Я ведь терпеливый — могу ждать до утра, до полудня. Только какой смысл нам ссориться?
А люди все стояли, как в ожидании, что ветер стихнет, что рассеется темнота и перестанет дышать болото огромной гнилозубой пастью. И тогда все встанет на свое место: исчезнет Еремеев, загремят под бочками колеса телег:
— Кто хоть сказал тебе? — спросил тоскливо Антип.
— Колхозники сказали, — прозвучало в ответ холодно. Чавкала грязь под ногами лошади. Пошел дождь, еще пуще зашумели деревья. А люди все стояли и молчали — ждали: кто же первый не выдержит? И не выдержал Антип.
— Сгружай! — прохрипел он. — Сгружай бочки, ребята! Кланяться не будем.
Нехотя люди подступили к подводам, ругаясь, стали скатывать бочки на дорогу. Скоро они выстроились, чернея в темноте, как пни спиленных деревьев.
— Вот так бы и сразу.
Игнат слез, развернул лошадей, стегнув каждую из них прутом, снова забрался в седло. Застучали колеса, шлепанье стало затихать за поворотом.
— Сволочь, — прошептал Антип с ненавистью. — От отца избавился — сын вырос, явился…
Ухватился за грудь, опустился к земле, ждал — подогнутся ноги, затопит глаза вечная темнота и тогда, растопырив руки, упадет в грязь, в колеи, в следы, оставленные Еремеевым.
В начале октября ревизионная комиссия отрезала часть приусадебных участков у Семова, Геннадия Быкова, Гришки Гомзина, у Антипа Филатова, Паньки Горшкова… Удивило Игната спокойствие Антипа. Вышел из дома, тяжело передвигая точно деревянные ноги. Присев на пустой бочонок, равнодушно смотрел, как меряют землю члены ревизионной комиссии. Сверкал злобно глазами, но молчал. Участок обрезали у него почти наполовину. Уходя, Игнат сказал: