— Работать хорошо возьмешься, Антип Семенович, — приставят тебе обратно все это. Так что ничего не потеряно.
— Обойдусь, — глухо отозвался Антип, не подняв головы.
А на другой день, в «покров», Игнат повстречал Никодима Косулина. Заговорил старик, поводя плечом:
— Ан грохнуло все же Антипу, Игнат Матвеевич. Опять, как там, на дороге с огурцами, сердце зашлось. Черный лежит, как сажей намазали, — чугун, а не лицо. За Никифором ночью посылали. А сейчас лежит, руки сложил. Покойник, право слово, покойник.
Досказывал уже на завалинке старику Шихову, как будто кто-то из-под крыши дергал его за руки — уже успел отпраздновать, видимо:
— Во гроб прямо заколачивает беднягу.
Шел Игнат к конюшне. Заслышав слова Косулина, повернул в гору. Старик замолчал, заулыбался вдруг, кивая рыжей головой:
— С праздничком тебя, Игнат Матвеевич. Я уже немножко… Сижу вот. А ноги так и ходят, так и ходят.
Застукал каблуками, пришлепывая по коленкам маленькими, как у ребенка, ладонями.
— Я вас не понимаю, Никодим Ильич, — заговорил хмуро Игнат. — Вроде бы, по рассказам, в богачах не ходили, добра у вас не отбирали в коллективизацию, а каркаете на колхозные дела. Все чем-то недовольны, бога зовете некстати. Мол, видит бог…
— Обижаешь ты меня, Игнат Матвеевич, — забормотал Косулин, повернул к Феоктисту сморщенное, с плаксивым выражением лицо. Хотел найти поддержку, но Шихов сказал:
— Сам ты себя обижаешь, Никодим Ильич. И чего тебе не хватает? Верно сказал Игнат. Собираетесь вы здесь всегда, гнилые слова придумываете.
— Но-но, — закипятился Косулин.
— Вот тебе и но, — спокойно ответил старик Шихов и улыбнулся по-детски, открыв мякоти десен.
Косулин поднялся, а Игнат, все еще сердясь, прибавил:
— За быком хорошо ходите, заслуга ваша, Никодим Ильич. А то бы давно на правлении обсудили да подумали, что с вами делать.
Зашаркал ногами вниз обиженный Косулин. Бормотал на ходу:
— Это скоро и язык не высунь будет.
Игнат не слушал его больше, пошел к конюшне. Только что уехал обратно в село печник, присланный Свиридовым — отремонтировал печь, вставил стекла. Уехал, наказав рубить дрова. Вспомнив его наказ вчера, предупредил своего заместителя Демида Лукосеева:
— Уйду с утра за дровами, Демид Ильич, надо к зиме и самому готовиться.
Приехав на место, прежде чем взяться за работу, присел на замшелый пенек, закурил папиросу. Было покойно в осеннем лесу. Солнце запустило длинные и тонкие пальцы лучей в чащу, как в диковинные космы, перебирали ласково стволы, кусты, зажигало падающие листья. Земля, покрытая листьями, была похожа на одеяло, ушитое разноцветными лоскутками. Казалось, есть конец этого одеяла, те, если потянуть за него, одеяло зашелестело бы, поползло, обнажая мхи, ягоды клюквы, морошки, сморщенные грибы.
Сидел, оглядывая деревья, стволы, сваленные ветром, как в пеленки, одетые лишайником, строгое небо. Вдыхал полной грудью воздух. Потом нехотя взял в руки топор, срубил засохшую старую ольху — упала, слабо треснув, ломая с хрустом сучья о пни.
— Вот так и надо рубить, — проговорил вслух. Голос прозвучал отчетливо, как в пустом звучном помещении. Поплевав на ладони, пошел к следующему дереву. Ухватил рукой корявый, в бородавках ствол ольхи, ударил с маху. И эхо хрустнуло, запрокидываясь навзничь, ахнуло в кустах. Неторопливо, стал очищать сучья, изредка оглядываясь на лошадь. Она стояла в стороне, понуро опустив голову.
Где-то невдалеке бродили охотники.
— Эгей, — пропел кто-то знакомо. Прокатилось над чащей эхо, озабоченно заметались ветви деревьев в порыве ветерка, ссыпали вниз ворох отмерших листьев. За спиной хрустнул сучок. Обернулся — на него, раздвинув кусты орешника, напряженно смотрел Мишка Филатов. Лениво переступив куст, двинулся к Игнату. Игнат откинулся, крепко сжимая в руке топор. Недоброе уловил он в глазах, в сжатых челюстях Мишки.
— А я в эту сторону метил, — заговорил Мишка, присаживаясь рядом на пенек, — чирок с болота забежал. Хотел я его чиркнуть. Тогда половина дроби тебе бы досталась, Игнат Матвеевич.
— Что же не выстрелил? — спросил спокойно Игнат и снова склонился над деревом, срубая сучья, хотя было не по себе — ружье двигалось на коленях у Мишки.
— А убежал чирок, — зевнув, ответил Мишка. — Спасло это, может, тебя. А так бы пришлось взять грех на свою душу. Правда, ответ небольшой — охотился. Года два отсидел бы, только и делов. Вот и патронов осталось пустяк. — Щелкнул курком, захохотал. — А храбрый ты, Игнат Матвеевич. Сразу видно, что на фронте побывал. Не боишься.