— Не боюсь, — ответил тихо Игнат. — Тебя, Мишка, я не боюсь. Возрастом мал пугать.
Мишка будто не расслышал этих слов, не обиделся. Заговорил скучающе:
— Один все? Хоть бы вы, Игнат Матвеевич, нашу Маньку взяли в жены. Не по ней жених этот, заморыш Мотька Шихов. Манька телом дай бог… Взял бы ее, родственниками стали бы…
— Уж я сам как-нибудь в этом разберусь, без подсказки. Ты себе ищи невесту.
Мишка вздохнул, перекинул через плечо ружье. Сказал как бы между прочим:
— А папаша мой еле дышит. Не пьет почти ничего, не ест. Вот пошел в лес, думаю: подстрелю птичку, бульон сварит из лесной дичи мать. Может, и похлебает батя.
Навстречу ему из кустов вышел Николай Костылев, в черных сапогах, на которых, как заплаты, краснели прилипшие листья, в ушанке — одно ухо ее торчало вверх, другое вниз. Захрипел громко:
— Пр-ривет товарищу начальнику!
— Гуляешь тоже до сих пор, Николай Федорович? — спросил Игнат. — А когда колхозу помогать будешь? К добру такая разгульная жизнь не приведет, смотри.
— А в голодных не ходим, — засмеялся Николай, задрожали под глазами мешочки. — Вот так-то, Игнат Матвеевич.
Подмигнул хитро Игнату, присвистнул.
— Айда-ка, Мишка, а то брагу всю выпьют в селе без нас.
Ушли, громко переговариваясь, ломая кусты.
«В голодных не ходишь, — думал он, глядя им вслед, — а на что живешь? На заработок жены да дочери каждый день выпивку не сыщешь».
Лес после этих людей стал чужим — потемнел от нависших туч. Уйдя в думы, Игнат не заметил, как закрапал дождь. Очистив стволы, побросав их на телегу, перетянул веревкой, пошел рядом с лошадью просекой. Пока ехал к селу, дождь разгорелся, захлестал остервенело…
Помогал сгружать дрова Демид, сообщив при этом:
— Звонил Свиридов, обещал подослать рабочих на копку картофеля. Это неплохо. Побыстрее управимся.
Его позвали из дома Терентия Березкина — ушел быстро. Игнат отвел лошадь на конюшню, а вернувшись домой, вдруг разошелся: решил обмести потолки, вымыть пол. За этим и застал его осторожный стук в дверь. Робко вошла Катерина. Он разогнул спину, не замечая, что с тряпки льется на ноги грязная вода.
— Вот, — пояснил растерянно, — задумал полы вымыть… Банный день устроил.
— Это ничего, — невпопад ответила Катерина, засмеялась.
— Смеешься? — спросил, бросив наконец тряпку, раскатывая штанины брюк. — Или думаешь, что это женское дело — полы мыть?
— Да нет, просто я первый раз тебя с тряпкой в руке вижу. Ну-ка…
Она подняла тряпку, сняв туфли, в капроновых чулках пробежала к окну. Он даже не успел ее остановить, лишь присел на скамью растерянный, не знал, что ему теперь делать. Смотрел, как рвались через голубое нарядное платье тугие бедра, как шлепали маленькие ступни ног. Быстро сновала по полу, расплескивая воду из ведра, ловила ее тряпкой и выжимала обратно в ведро уже полную грязи. Наконец, опомнившись запоздало, он воскликнул:
— Это зачем же, Катерина? Испачкаешься… Вот и чулки попортила.
Она откинула, мокрой рукой волосы, сказала звонко:
— Новые куплю. Чулок много в магазине. Вот уж полы мыть в доме Еремеева Игната пока не приходилось.
Тогда у него вырвалось глухо:
— А когда-то я тебя видел вот в этой избе: с тряпкой, и с ведрами, и с ухватами. Хозяйкой видел.
Она сказал жалобно:
— Ну, ладно.
Катерина в молчании домыла порог, бросила тряпку в ведро.
— Вот теперь и все.
Сунула ноги в туфли, махнув рукой: мол, что же поделаешь.
— Скажи, зачем хоть пришла? — спросил он.
— В гости звать.
Умоляюще посмотрела на него. Он согнулся, буркнул:
— Выдумала же, Катерина. Или пьяна?
— Выпито немного, — призналась. — Да только не пьяна я. А так набралась опять смелости да и пришла.
— С мужем твоим за одним столом сидеть, чокаться с ним? Добро бы колхозник был. А с таким, кто от колхоза нос воротит, я не чокаюсь, Катерина. А ведь он хозяин. Обидится, коль я стопку не подниму навстречу. Да и мне, как гостю, будет неудобно.
— А может быть…
Он обрубил ее робкий голос:
— Нет, сказал же.
Катерина прижалась к косяку, почему-то улыбалась.
— Думала, хоть один раз…
— Сама понимаешь.
— Это верно, — согласилась. Ухватившись за ручку двери, заговорила, зло щуря глаза: — Соберутся, шушукаются… Вот Семов договорился даже до письма в Центральный Комитет партии. Мол, несправедливо землю отрезал ты им. Кто-то их там пожалеет!..
Он поднял голову, изумленно глянул на нее. А она, поняв, наверное, его изумление, проговорила: