— Ну да. Не люблю я их. Скулят, скулят. И все тебя вспоминают недобрыми словами. А мне почему-то любо это, вороной ты мой…
Голос ее задрожал, сорвался. Впервые за много лет, поймав ее руку, погладил, прошептал ласково:
— Спасибо, Катенька.
— Скажи-ка, — вдруг спросила она, — хоть немножко у тебя ко мне осталось что-нибудь?
Игнат опустил голову.
…Давно затихли шаги за окном, а он все сидел, потрясенный, взволнованный чем-то. Может быть, и тем, что не сдержала слез Катерина, кинулась в дверь, ловя эти слезы в ладонь.
Надвинулась мокрядь. От туч и неустанного дождя даже днем было сумрачно. Про скотный двор и говорить нечего — чуть брезжит свет через запыленные окошечки. В продухи рвались сквозняки.
После дойки хорошо бы забраться на теплую печь, забыться на часок, а, оказывается, надо еще бежать на картофельное поле помогать полеводам. Так велела мать Шуры.
Ворчали доярки:
— И моды такой не было…
— Тут ног не потянешь…
— Ладно вам хныкать, — упрашивала мать, — ничего не случится, если лишних два часа поработаем в поле. Картофель-то надо убрать, заморозки на носу.
Кричала из дальнего угла насмешница Тоня Лохина — ее недавно перевели в доярки:
— Это Шурке особенно хорошо. Хоть посидит с Яковом в борозде. Все на свете забудет, тем более что настроение у нее подвенечное.
Шура зло брякнула пустым подойником о пол, а доярки рассмеялись. Позубоскалив, снова стали потихоньку ворчать. А отдоив коров, управившись с другими делами, отправились в поле дружной толпой. Они задержались около пруда, налитого водой до краев от частых дождей. Сполоснув руки, Калерия ежилась на холодном ветру, пристально поглядывала, как Шура пальцами смывает коричневую навозную жижу с резиновых сапог.
— Ведь могла бы доктором быть или инженером, — сказала безжалостно, когда Шура разогнула спину. Покачав головой, добавила:
— На твоем месте я бы все же поступила в институт. Куда лучше, чем навоз давить.
Истончилась за последнее время Калерия, потемнела лицом, жила с какой-то кручиной. Пыталась спрашивать Шура, та отмалчивалась, только вздыхала. Это злило. И сейчас сердито ответила ей:
— Который человек поет мне про этот институт. Ну, а если я о нем не думаю пока, тогда что? Или виновата, да? Иди-ка лучше в поле.
Пошли буераком, скользя на оранжевой мокрой глине, хватаясь за кустики краснотала. Уныло говорила на ходу Калерия:
— Вот посмотрю, как дела пойдут в колхозе. Если лучше не будет прежнего, уеду в город все равно. На завод поступлю. Там светло, сухо, чисто. И скотиной вонять от меня не будет, как сейчас.
Было грустно от этих слов. Была досада на подругу, затаившую в душе такую думу. Да еще об институте заговорила, почему-то разволновала некстати и неожиданно.
Передразнила:
— На завод, значит. Светло, сухо, чисто. А доярка в твоем понятии последний человек, хуже прислуги. Коль так думаешь, я с тобой больше и говорить не буду. — Не удержавшись, прибавила в сердцах: — И вообще… Уезжать задумала, так уезжай скорее. А то ходишь, как невареная, и другим портишь настроение. Обойдемся без тебя.
Калерия удивленно уставилась на нее, но замолчала. Только с раздражением затянула еще туже концы клетчатого платка на голове. Насупилась.
Поднявшись в гору, Шура увидела трактор с картофелекопалкой. Сыпались с ее решетки потоком серые комья земли, ботва, почерневшая и склизкая, желтые клубни. Над бороздами согнулись колхозники, быстро двигая руками, кидая картофель в корзинки. Прошли сбоку Аглая Багрова с Алевтиной Зайцевой. Негромко напевали Катерина Быкова с Марьей Филатовой. И песню подобрали под стать сегодняшней погоде — тягучую, скучную. Кто-то окликнул ее: махал рукой Яков, звал к себе. И правда, обрадовалась, увидев снова голубые глаза Якова и в них негасимую ласку. Улыбаясь, слушала:
— Как увижу тебя, будто на седьмое небо поднимаюсь. Ну, самый богатый, счастливый человек на свете.
И все щурил глаза, тянулся к ней губами.
Смеялась, шутила, а нет-нет да встанет перед глазами постное лицо Калерии, и тогда щемило сердце. Разговаривала сама с собой:
«Доктором или инженером, конечно, разве плохо, Только ведь и это дело не бросишь».
Гуськом подошли рабочие — прислали на подмогу с завода из города. Прибавилось сразу гомона, смеха, забористых шуток. Парни даже вздумали бросать в девчат картошины. Анна Федоровна прикрикнула строго:
— Эй вы, или на гулянку приехали?
Невдалеке стали собирать картофель Еремеев с Петром Горюновым. Раздобрел Петр. Налились щеки пунцовым румянцем, как осенние яблоки. Знакомо поблескивая золотым зубом, кричал хвастливо — голос разносился далеко: