— Ты вот в избе горбатой, а я, брат, комнату получил с ванной, с газом. Сам строил, народной стройкой. Женился, тут как раз и дом был готов. Мог бы по моему следу, а ты махнул из города. Девчонку вон какую прохлопал, Таську. Пождала она, пождала, да вышла замуж недавно. Что на это скажешь?
Сбоку шептал что-то Яков, но сейчас Шуре хотелось слушать Еремеева. Хотелось узнать, что он ответит. Даже шею вытянула в их сторону. А Еремеев заговорил:
— Это ее дело. Не печалюсь, радуюсь за нее. А квартиры с ванной и в селе будут со временем. И чудак же ты, Петька. Точно вся жизнь в этой ванне. Сидеть в ней да пузыри мыльные пускать…
Петька захохотал, закрутил головой. Шура тоже улыбнулась, подумала про себя: «Правильно».
— А ты все же прикинь, Игнатка, да по боку все это, а? — услышала теперь приглушенный голос Петра. — Опять к нам в цех?
Замерла, даже в груди что-то похолодело, и руки опустила с зажатыми в кулаках картошинами. А Петр с Еремеевым подняли корзину, понесли ее к дороге. Оставались негромкие задумчивые слова:
— Понимаешь, Петя, жил в городе, а будто чего-то не хватало. Как на вокзале жил, до поезда. А теперь нет этого чувства, и, значит, на месте я, при своем деле…
Как тяга свалилась с плеч Шуры. Облегченно вздохнула, засмеялась, сама не зная почему.
Встречались они часто. То это было совещание в райкоме партии, или же сессия районного совета, или же приезжала сама в колхоз на замызганном «козле». Шли в поля, обсуждали на правлении колхозные дела, беседовали с трактористами. И ни разу не осмелился Игнат выдать ей своих чувств. Боялся суровых складок в уголках рта, морщинок, рассыпавшихся к вискам, озабоченности. Была она для него старшим товарищем, директором МТС, членом бюро райкома партии.
Но когда смеялась — смех то раскатистый, то грудной, мягкий, зубы негасимой белизны, шаловливые огоньки в глазах, — заставляла видеть в себе женщину, женщину увядающей красоты, но зовущей с прежней силой. Тогда ему хотелось зарыться лицом ей в плечо, закрыв глаза, вдыхать давно забытый запах женского тела. Один раз она сказала:
— Смотрите вы как-то…
Не договорила, опустила голову, пряча глаза, усмехнувшись по-незнакомому; чуть дрогнули блеклые губы. И тут же опять стала прежней Софьей Петровной — строгой, деловитой. «Почему она вышла замуж за такого — некрасивого, да и старого по сравнению с ней? Другая и невидная собой, а еще подумала бы. Она же пошла. И жила, и отдавала все, что может отдать женщина мужчине…»
И от таких дум охватывала печаль, какая охватывает человека, потерявшего безвозвратно близкое, родное…
В конце октября однажды задержался в районе. От нечего делать вечером спустился по лестнице из душной комнаты гостиницы, побрел улицей сам не зная куда, зачем. Около парка остановился, привлеченный музыкой. Напомнила она ему опять госпиталь, как выглядывали из окон палаты, слушая завистливое шарканье ног о тротуар, песенки озорные, повизгиванье девчат, интимный шепот.
Поколебавшись немного, вошел в ворота, обитые сосновыми ветками, уже осыпавшимися, — иглы хрустели под ногами. На аллеях, на опавшей листве лежали желтые круги — увеличенные во много раз отражения горящих электрических лампочек. Качались, отгоняя темноту, обнажая кусты жимолости, стволы тополей, берез, лип и прижавшиеся к ним фигуры. Послышался звук поцелуя. Встрепенулся сразу, прибавил шаг, уходя от этих кустов, почувствовав себя подглядывающим чужую любовь.
Торчали из раковины эстрады жерла труб, грустно поющих. Над головами танцующих подымались синие клубы папиросного дыма, пыльное марево. Порывы знобкого ветра раскидывали девичьи прически, рвали подолы платьев, плащей, развевали шарфики. Видел перед собой посиневшие носы, покрасневшие глаза девушек и в одних равнодушие, в других — любовь, ласку.
Вот так же бы, как этот долговязый подвыпивший парень, обнять такую же стройную белокурую девушку с большими печальными глазами, крепко прижимая к себе, бродить по площадке, задевая локтями соседей, трогая губами ее щеки, смеясь безмятежно. Перевел глаза на свои заскорузлые кирзовые сапоги, на побелевший плащ, провел ладонью по колючей щеке: «Напугалась бы большеглазая…»
Заморосил дождь, и площадка стала пустеть. Толпа повалила к летнему театру в глубине парка, увлекая за собой. Отдал билет контролеру в тот момент, когда на сцену рысцой выбежал конферансье — бритоголовый старик, чем-то похожий на отца Таси Размустовой. Изогнулся удочкой к переднему ряду, выглядывал там знакомого и нужного ему сейчас человека. И глянув тоже в первый ряд, Игнат вдруг увидел Софью Петровну. Была она в коричневом пальто, аккуратной маленькой шапочке. Заметил неестественно накрашенные губы. Смотрела, улыбаясь, на конферансье, захлопала одна из первых.