А на сцене появился высокий моложавый мужчина в черном костюме, ослепительно белой рубахе, на которой горела черная артистическая «бабочка». Заставляло смотреть его неотразимо красивое, нездоровой белизны лицо, улыбка. Опустил голову, рассыпая волосы с синевой. Потом, разом став озабоченным, подсел к пианино.
Аккорды оглушили Игната. Изумленно глядел, как длинные и тонкие пальцы взрывают тишину набегающими друг на друга звуками. Музыкант, уронив на глаза эти волосы с синевой, казалось, впервые разглядывал черно-белые клавиши. Был сосредоточен, спокоен, хотя красные полосы на щеках, на шее выдавали волнение. А звуки то тяжелели, то начинали дробиться, звенели, как бьющая в дно стеклянного кувшина упругая струя воды.
— Ах! — воскликнула сидевшая рядом женщина с одутловатым лицом, пучеглазая. Машинально глянул на Софью Петровну. Та даже подалась вперед, как собралась броситься к сцене; с полуоткрытым ртом, не мигая, смотрела на музыканта, и в глазах ее Игнат угадал тот восторг, что увидел в глазах своей соседки. Пианист склонился еще ниже, словно всадник к гриве скачущего коня. Звуки посылались еще быстрее, замелькали перед глазами пляшущими на асфальте брызгами бурного дождя. То чудилось пение зяблика, то надвигалась буря с шумом деревьев невидимой лесной чащи. Пальцы ложились на клавиши устало — звучали аккорды долго, замирая нехотя. Пианист точно засыпал, убаюканный музыкой, — сейчас уронит голову на сверкающую атласную крышку, погрузится в сон. И люди будут сидеть тихо, будут ждать, когда он проснется, вскинет для удара тонкие пальцы.
Дружно заплескали аплодисменты. Подойдя к рампе, артист без конца рассыпал волосы, все такой же неотразимо красивый.
«Любят его, наверное, женщины, — подумал Игнат без чувства зависти, — и Софья Петровна, пожалуй, влюбилась…»
Выскользнула на сцену балерина, хрупкая, совсем прозрачная. Вскинула руки над головой крыльями птицы. Хотелось ей взлететь под крышу, под эти тускло горящие электрические лампочки. А пальцы ног прилипли к доскам сцены, мешали. И мучилась балерина, заламывала руки, изгибалась…
Следом за ней он прошел полгорода, держась воровато поодаль. Дождался, пока хлопнула дверь, стукнул засов. Потом вспыхнул свет, появилась тень на занавеске.
Стоял, ухватившись рукой за ствол тополя, не замечая дождя и что ноги все глубже всасывает липкая грязь. Весь окаменел… А тени метались, звали. И, как на их зов, Игнат наконец оторвал руку от ствола, медленно двинулся к крыльцу. В луже воды, осыпанной птичьим пухом — он прилипал к пальцам, — омыл сапоги. Поднявшись по ступенькам, постучал в дверь коротко. Софья Петровна, не спрашивая, открыла дверь и отступила удивленно.
— Уж вы извините, Софья Петровна, — уставившись на ее ярко накрашенные губы, заговорил Игнат. — Завтра рано уезжать надо, а дело есть к вам. Решил: хоть и поздно, но побеспокоить. Забежал на минутку…
— Ну какое же тут извинение, какое беспокойство, — засмеялась она. — И хорошо, что зашли, чай пить будем вместе.
И вот он сидит в ее комнате, подогнув ноги под стулом, оглядываясь. Комната небольшая, тесная от мебели. Около окна письменный стол и на нем фотографии очкастого остроносого мужчины — мужа ее, девушек — дочери и падчериц. Смотрели они на него строго, вопрошали немо: «Что это за человек в их доме? Зачем он здесь?..» Сбоку диван, прижалась к нему этажерка, полная книг, с двумя облезлыми матрешками на верхней полке. В другом углу гардероб, нагруженный свертками, папками для бумаг, портфелями и оттого кажущийся сутулым. Со стены нависло круглое, в дубовой раме зеркало. Там мелькали руки, волосы, губы, улыбка Софьи Петровны. Расставляя на столе чашки, рассказывала оживленно:
— А я только что из парка. Артисты приезжали областные. Так играл пианист Брамса, Чайковского, Мендельсона! Просто плакать хотелось, а то встать, идти куда-то, даже бежать… Что такое музыка!..
Даже зажмурилась смешно как-то. Помолчав немного, уже другим, спокойным тоном спросила:
— Ну, что у вас стряслось?
Он пожаловался на трактористов, которые два дня тому назад уехали в город за горючим, подрядились на шабашку, да и поломали машину. Попросил, чтобы в МТС поскорее выписали сломанные детали, потому что трактор надо отправлять на трелевку леса для стройки. И все косился на Софью Петровну: конечно, весь этот рассказ — не причина для того, чтобы вломиться так поздно. Можно было и с главным инженером поговорить. Но она слушала внимательно, подбирая губами с ложечки малиновое варенье. Вздохнула, призналась: