— Мишка, ну-ка достану — будет тогда тебе!
У калиток кое-где стояли девчата, о чем-то перешептывались, посмеивались. В озими за околицей таяла песня.
— Все поет, — покосился Антип на шагающего рядом Якова. — Ну, как заводная. Утром бежит на ферму — поет, днем — поет, вот и вечером тоже. Артистка, одно слово.
Слова отца обидели Якова — задержал шаг, хмуря белесые брови, кусая пухлые, запекшиеся от жары губы.
«Девка у него эта на уме, да комсомол, да библиотека», — подумал огорченно Антип.
Около дома, приставив косу к стене, не оглядываясь, посоветовал:
— Опять метишь встречать к ферме? Поменьше бы ты крутился около нее, Яков. Коль женишься, попомни: богатства не наживешь, а тесноты прибавишь в доме нашем.
Михаил засмеялся, нырнул в сени, зазвякал косой о гвоздь. Яков со свистом втянул воздух в ноздри, повернувшись резко, пошел к воротам. В избе бабахнула дверь, заныла тягуче, заставив Антипа подумать: «Новую надо вешать, а доски где взять?»
Он поднялся в избу, спросил, глядя за печь, где звенел ухват о чугунки:
— Демьян все там, на лесопилке, работает?
Вышла жена в испачканном мукой фартуке, багровая от жара. Удивленно посмотрев на мужа, спросила в свою очередь:
— Это зачем тебе Демьян понадобился? Или ты про Демида?
— Совсем глухая стала, — буркнул Антип.
— Ну конечно, — грохнув ухватом, закричала жена. Вытерла мокрые руки о фартук, присела на скамье. — И глухая стала, и кривая. Вчера тоже обозвал как-то, забыла даже… В общем, дурой какой-то.
— Ладно, брось ты это, — оборвал ее Филатов. Налив стакан молока, выпил залпом. Заговорил низким голосом:
— Поедешь завтра на станцию — мигни ему: мол, денька через два-три завернет Антип за досками для колхоза. Так пусть отберет получше несколько штук для меня да отложит их в сторонку куда-нибудь. Захватим заодно. А с ним в долгу не останемся.
— Антип! — воскликнула удивленно Агафья. — Выходит, воровать собрался доски! Ты что это придумал на старости?
— Ладно тебе, не впервой, чай… Знаем, что надо делать. Раз плохо лежит, можно взять. Учить надо ротозеев.
Немного погодя, вытирая лицо мохнатым полотенцем, позвал жену, снова загромыхавшую ухватом:
— Добром-то ведь не отпускают для личного хозяйства сразу, ждать приходится. Да и денег сколько надо! А мы заодно. И шито-крыто. Не ахти какой убыток выйдет для государства.
Слышал его еще Мишка, нарезая на столе хлеб. За стенкой в чулане тихо напевала Марья, постукивая вальком. Похоже было, залетела туда птица, ищет теперь выход на волю, не находит и все стукает клювом о стенки.
Узкие, угольной черноты глаза Филатова смотрели на жену недовольно, как бы спрашивая: «Да и стоит ли ей все это говорить?»
— А коль привезем доски, никшни. Не знаю, да и все. А то брякнешь по глухоте своей себе на голову.
Ужинали без Якова, в молчании. Лишь когда Марья, колыхнув грудью, поставила на стол самовар, стреляющий в потолок белыми струйками пара, Антип сказал потеплевшим голосом:
— Ну, Агафья, делянку и эту закончили. Надо будет попросить у колхоза еще одну. Половину сена всяко себе отвезем, сообразим как-нибудь. Верно, Мишка? Это не про нас закон писан насчет пятой части.
Мишка кивнул кудлатой головой, промычал невнятно, обжигаясь чаем, — спешил на улицу. За окном уже пела гармонь, слышались голоса парней, визг девчат. Провожая их, по двору носился кобель, захлебываясь тягучим воем. Цепь, натягиваясь упруго, гудела в стене.
Покосившись подозрительно на окно, Агафья задвигала темными губами:
— По весне сено дороже будет. Был сегодня из района какой-то, предупреждал: дескать, мокрядь к концу лета ожидается. Так что с сеном должно быть худо.
— Ну что ж… — Антип перевернул стакан, вытер рукавом потное лицо, жидкие черные волосы с зализами на висках: — Тогда весной сено за золото пошло бы. Глядишь, справили бы Марье пальто, а Мишке сапоги хромовые. Да и Якову надо что-то из одежды, пусть щеголяет.
Потом он сидел на скамье под иконой, согнув над коленями спину, взглядывая изредка на мелькающие перед глазами руки Марьи, — мыла посуду. Мягкое, горячее бедро дочери касалось его колен, и невольно он опять перебрал их, всех своих детей.
Вспомнились синие глаза Якова, поморщился, сказал жене, шаркавшей голиком пол:
— Чем Яшка недоволен, не додумаюсь. Воротит нос от нашего дома.
— Ложись-ка спать…
Агафья бросила голик в угол, вздохнула.