Их поймали на третьи сутки, в соседней области. И Николая, и Мишку Филатова, и того парня в черной фуражке.
В тот день, когда пришло это известие, вечером, от монастыря к ферме вспыхнули костры, как огненные вехи, обозначающие путь. Ветер рвал красные языки — они то прижимались к земле, то взлетали в черное небо гибко и стремительно.
— Что же, начнем?
Игнат вскинул лом, опустил с силой. Прозвенел металл, в ноги брызнули осколки. С другой стороны ударила пешней Вера Гумнищева, и опять посыпались осколки.
Земля промерзла глубоко, звенела. Как будто били они в бетонную плиту. Лом вздрагивал в руках, гудел. В висках скоро застучало. Жженой болью загорелись ладони. Выругавшись, Игнат откинулся, вытер лоб кепкой. Пришли на память слова:
«Влечение у вас к земле».
Смешал сапогом набитые осколки, произнес вслух задумчиво:
— К такой разве?
Вера глянула удивленно. Он махнул рукой:
— Так это я, Верочка. Сам с собой говорю. Мол, земля как из бетона.
— Ничего, пробьем.
— Конечно, пробьем.
Снова вскинул лом, зачастил с выдохами. Острие вдруг скользнуло вниз, в мягкое, шуршащее. Поддел целый ком. Вывернув его, окликнул Веру:
— Вот и кончилась мерзлота, дальше легче пойдет.
Задохнулся в порыве налетевшей с костра гари, закашлялся. Вытирая слезы, оглянулся. Впереди и сзади тоже звенели пешни. Слышался тихий голос Матвея Шихова, смеялась Тоня Лохина, о чем-то громко рассказывал Кирилл Гульнев, издалека доносилась песня Шуры Костылевой.
Огни на буграх манили людей из села. Пришли Христофор Бородин, за ним Терентий Березкин, фельдшер Сарычев со своими прибаутками. Появился Коробов. Отложив портфель, пошел к саням выбирать себе лом. Подобрался Никодим Косулин.
— Давай к нам заодно, — сказал ему Игнат, — попробуй-ка.
К его удивлению, старик вооружился лопатой, засеменил вслед за Коробовым, крича походя:
— Погоди-ка меня, Леонид Федорович. Вдвоем будем буравить землю-матушку.
Все глубже и глубже уходила лопата. Росла гора черной земли. Работали теперь молча — начинала сказываться усталость. Замолчали и соседи. Оттуда доносилось только шарканье лопат. Брел мимо костров дед Феоктист Шихов, шамкал:
— Свет задумали, значит. Не враки это?
Как из-под земли вырос Панька Горшков. Стоял у костра, заложив руки в карманы, посмеиваясь, говорил:
— Или золото добываете, Игнат Матвеевич? Если так, меня в пай взяли бы тогда. Безработный я пока. Кончился сплав, а устроиться — еще пока не устроился. Гуляю вот. Ну, а от золота не отказался бы.
— Тебе что — свет не нужен в дом? — спросила сердито Вера Гумнищева.
— Я и с лампой посижу, — отозвался насмешливо парень. — Книг и газет не читаю. А больше зачем?
— А зря не читаешь, — заметил спокойно Игнат, — поумнее был бы.
— И дураком проживу.
Панька потер руки, присел на корточки. В отблесках огня был похож на медную глыбу. Сощурившись, смотрел, как бегают на сучьях красные ручейки. Метались на лице разноцветные тени.
— Подгрудок — как у быка, Павел, а вот жалеешь для колхоза силы своей уделить хоть немного, — сказал Игнат, вылезая из ямы. — Участок тоже отрезали, и все равно не подействовало.
— А что мне участок! Меньше ковыряться… Мне одну мать и кормить. Один рот всего-навсего.
Игнат присел рядом, тоже протянул к огню руки, невольно подражая Паньке. Свет выхватывал из темноты бугры, осыпанные первым снежком, внизу вороную гладь реки. Казалось, тепло костра усыпило парня — дремал, покачиваясь на корточках.
— А обидели вы меня все же, Игнат Матвеевич, — проговорил вдруг, точно все это время обдумывал, говорить или нет такие слова. — Землю отрезали, а я ведь сколько лет в колхозе.
— Приходи назад, отдадим участок. Сам же сказал — меньше ковыряться.
Игнат оглядел бронзовое лицо парня с упрямыми складками на лбу, с тяжелыми скулами. Смешно торчали из-под козырька кепки рыжие вихры. Панька улыбнулся, покачал головой, но не сказал на этот раз ни слава.
— Сидел бы тогда дома, — сказала Вера. — Что пришел сюда? Скоро тебя и в клуб пускать не будут. Не наш — вот и не пустим.
— Попробуйте, — спокойно пригрозил Панька. — Я тогда ваш клуб разворошу. Плечо подставлю, двину — и бревна раскатятся.