— Была нужда, — сердито проговорила из темноты Тоня.
— Была нужда, — буркнул Панька.
От смеха качнулись языки пламени.
— Тогда кто по душе, — поправился Игнат. — Услышит и побежит. Прибежит и — к саду, а там контролер Вера Гумнищева. Ему и скажет: «Иди-ка ты, Павлик, своей дорогой. Это наш колхозный сад, здесь танцуют только колхозники да гости — те, кто по душе. А ты не по душе, потому что ямы не копал однажды осенью под столбы, не помог колхозу».
— Да и вообще как отсталый элемент, — подсказал деловито Никодим Косулин.
— Вы-то давно ли стали передовым элементом, папаша? — заворчал Панька, хмурясь. Сказал Игнату обиженно:
— И что вы за меня принялись, Игнат Матвеевич? Если мешаю, так уйду…
— Сиди, сиди, с тобой нам веселей, — проговорил Игнат. И опять повернулся к девчатам. — А сад разобьем, давайте в это верить.
Он замолчал, и все молчали. Только сердился костер, щелкали в огне сучки, стреляли угольками. Каждый из этих девчат, парней, наверное, и старик Косулин, и Христофор, и Коробов, — все увидели как наяву этот зеленый сад. И даже Панька задумался, сидел, ковырял палкой пепел, прикрывший угли…
Под конец голоса, скрип стульев, шепот, шелест газет в руках соседей доносились уже как сквозь вату. Даже стали слипаться глаза. А на трибуну выбрался толстяк в черной гимнастерке, подпоясанной кожаным ремнем, и смешно выпятил нижнюю губу. Солнечным зайчиком поблескивала в коротко стриженных волосах лысина. Рассказывал он удивительно: задавал вопросы и сам же отвечал.
— Полезен ли хвойный настой? Да, полезен. Применили мы его у себя на ферме? Да, применили. А результат? А результаты самые лучшие. Аппетит повысился — это раз, яловость коров уменьшилась — это два…
На виду у всех зажимал пальцы руки, вдруг сорвал голос на громкий шепот. За спиной у Шуры кто-то сказал насмешливо:
— С пивка это, с холодненького. Дорвался Петрович, две кружки вызюзил.
Шура прыснула тихонько, оглянулась на мать, на Калю Лукосееву, сидевшую рядом. Те слушали внимательно, обе скрестили руки на груди. Мать, нарядная сегодня, покосилась на дочь, хмуро двинула бровями: мол, слушай лучше.
Толстяк откашлялся, опрокинул в себя стакан воды и, выложив на трибуну листок бумаги, стал перечислять какие-то цифры.
«Зачем мне эти цифры?» — подумала Шура. Стала рассматривать участников областного слета доярок. Старик с коричневым морщинистым лицом, как шляпка перезревшего, пересохшего подберезовика, — наверное, пастух. Рядом с ним дородная женщина — конечно, доярка. За ними — о чем-то задумался мужчина в сером костюме, не иначе как секретарь райкома партии. Увидела своего председателя. Сидел он на два ряда впереди и почему-то смотрел в сторону. Повернув голову, Шура остановила взгляд на черных волосах женщины в голубом платье. Вот она оглянулась, и тогда Шура узнала директора МТС Перову.
«Почему Игнат Матвеевич смотрит на нее?»
Из президиума толстяка попросили кончать звоном колокольчика.
— Еще одну минутку, — не оглядываясь, сказал тот.
Напоследок звонко выкрикнул:
— Хвойный настой должен применяться на каждой ферме!
В коридоре, когда кончился слет, Шура увидела снова толстяка — шел в сопровождении группы девушек с открытыми ртами: видимо, восхищались. Опять выпятил нижнюю губу и опять загибал пальцы. Так и послышалось Шуре: «Аппетит — раз, меньше яловых стало — два…» Засмеялась, а про себя подумала: «Вот приедем — обязательно нагоняй дадим Нине. Пусть тоже вводит хвойный настой».
Посмотрела на Калерию, а та, толкнув ее коленкой, шепнула:
— Гляди-ка! Куда это собрался Игнат Матвеевич?
Около выходных дверей стоял Еремеев и помогал Перовой надевать пальто. Вот она застегнула пуговицы, сказала что-то.
— Чего доброго, объясниться задумал, — тихо сказала Калерия и вздохнула…
Он и правда думал об этом, идя рядом с Софьей Петровной. Падал первый снежок. Шаловливо ловя хлопья в руку, Софья Петровна говорила:
— А знаете, люблю вот так, чтобы морозно и снежок сыпал тихо.
От неоновых огней на тротуаре лежали голубые круги. Над улицей висели бледно-синие лампы. Хлопали двери магазинов. Чередой бежали по тротуару люди вечернего города. Прошли девушки, засмеявшись.
Смех этот как подтолкнул Софью Петровну, сказала:
— Ну, а теперь вы скажите хоть что-нибудь.
Он заговорил несмело:
— Вот обижаетесь, вижу… Только для меня вы самый близкий и родной человек на свете…
Софья Петровна глянула быстро, но молчала. Это ободрило.
— Нам бы жить… — Неуклюже махнул рукой: — Договорить даже не могу…