— А вы договорите.
— Ну, вместе жить, пожениться. Вы тоже ведь одна…
И тут же последовал сердитый ответ:
— Придумали, Еремеев. Ну какая я вам пара! Людей смешить…
Стала рассказывать о доярках, о новых машинах в МТС.
И странно — был спокоен. Принял ее отказ как должное. И не было той тоски на душе, как в госпитале, когда получил письмо от Катерины. Это удивило и огорчило почему-то.
Подхватил разговор, как ни в чем не бывало. Вспомнил Калерию с Шурой.
— Двух девушек я привез на слет, Софья Петровна: Шуру Костылеву и Калерию Лукосееву. Может, знаете их? Одна десятилетку окончила, а другая девять классов. Это Калерия Лукосеева. Смешная девушка. Все собиралась в город. Говорила мне: мол, поступлю на завод, куплю платье шелковое, часики на руку, сумочку возьму и пойду в кино или в театр барыней. А сегодня, смотрю, и Калерия в шелковом платье, с часиками на руке и с сумочкой. Вот, говорю ей, хоть и в деревне, а все ведь у тебя есть и как барыня сидишь… Ну, смеялись много.
Софья Петровна тоже улыбнулась. Шли теперь мимо новостроек. Висели в черном небе, вспыхивающем огнями электросварки, стрелы подъемных кранов. Казались головами огромных сказочных птиц. Над стенами, в задворки, били ослепительно лучи прожекторов, зажигая падающие снежинки.
— Вот хрустит и хрустит под ногами снег, — как жалуясь, произнесла Софья Петровна, — а в душе моей как что-то перевернулось вверх дном.
Пробежали мимо две девушки, узнал в них Калерию и Шуру — тоже спешили в гостиницу. Услышал:
— Вот видишь…
Софья Петровна глянула им в след. Наверное, голос ей показался знакомым. И снова падали грустные слова:
— Я ведь была замужем шестнадцать лет. Первая жена у него утонула. По весне пошла полоскать белье на реку да и провалилась в полынью. Осталось двое детей. А я только что из института приехала — собиралась агрономом работать. Сначала отдыхала, помогала матери по хозяйству. Часто, когда уходил в школу, Иван Ильич приводил ко мне детей. Наших двое — мои сестренки — да те двое. Табунком все за мной бегали. Привыкли, полюбили меня соседские ребята, ну да и я их. Видел это Иван Ильич. Однажды пришел к нам, бухнулся передо мной на колени и говорит: «Выходи за меня замуж, Соня. Полюбили мы тебя все. А так пропадут детишки, и я пропаду…»
Убежала я на берег реки, в стог сена зарылась и весь вечер проплакала, Ведь он же старше меня на тринадцать лет. А и детей жаль страшно.
Она оглянулась на Игната, и ему показалось, что женщина плачет. Нет, пожалуй, это лишь таяли на щеках снежинки.
— Впервые я о себе рассказываю. Жила и жила, а тут вот вдруг разговорилась.
— Что же, — хмуро спросил он, — выходит, не было в селе другой женщины?
Она пожала плечами, как бы сама недоумевая.
— Выходит, нет. Только с той поры детей перестал приводить к нам. Запирал дома, если уходил на работу. На ребят без слез нельзя было смотреть. Не пошла бы я за него, конечно… Да заболела Зоя. Мать послала: «Пойди, Соня, посмотри за девочкой». Пошла. Не один день около ее кровати провела, а выходила. И тут — как-то… Точно так же получилось. Сама не знаю, что со мной творится. Ни рукой, ни ногой не двину. Как в обмороке. Такое ли состояние…
Вздохнула, продолжала невесело:
— Так вот и пришло замужество. Радовался он не знаю как. А мне только дети скрасили жизнь.
И уже оживленно, с улыбкой:
— А тебя я вспоминаю, Игнат Матвеевич. Помню, какие слова говорил мне в школе: полутемный коридор, паренек около лестницы, весь красный… И как сеялку мы переносили вместе и у тебя пиджак порвался. И как в городе встретились. У меня тогда сердце сильнее застучало, честное слово. Сама не пойму, почему… Наверное, потому, что молодость ты мне возвращаешь, Игнат Матвеевич.
Вскинула голову, глядя в небо.
— Как половодье нахлынет сразу, и вспоминается одна ночь. Еще училась в институте, на втором курсе. Шли по лугам парни, девчата, пели под гармонь, смеялись… На всю жизнь остался в памяти запах сена, ветряк на пригорке и руки парней на плечах… Кажется, ничего больше в жизни не надо было, а вот так бесконечно шагать по травам молодой, счастливой…
Попросила вдруг требовательно:
— И давайте условимся на будущее: ничего этого не было…
Глянув ему в глаза, почти прикрикнула: — Понимаете?..
Мягко хлопнула за ее спиной дверь…
Перешел площадь, остановился около чугунной ограды парка. Охватив руками стылую решетку, закинул голову, разглядывая небо в просвет между черными, торчащими во все стороны сучьями деревьев. А в небе все метались загнанные синие сполохи, чернели видные ему одному огненные слова: «Ничего этого не было».