Яков тесал бревна — готовил их для постройки дома. Получилось все это так. Узнав, что уже назначена свадьба, отец стал злобно упрекать Якова. Тот в конце концов не выдержал и, захватив часть своей одежды, ушел к Костылевым.
На другой же день Игнат предложил строить свой дом, пообещав выделить людей на подмогу. Матвей Родин трактором перетащил на гору несколько бревен из числа предназначенных для постройки нового коровника. И теперь Яков работал…
Летела щепа. Поземка подхватывала ее, кувыркала дорогой, пряча где-нибудь в ямке или оставшемся от осени колесном следу. Пахло здесь, на горе, сосновой смолой, древесной корой, махорочным дымом, — в зубах Якова торчала папироса. Стук раздавался звонко и мерно. Закрыть глаза — и вот он, над головой. Сидит на суку, откидывая мерно голову, бьет и бьет клювом в ствол.
— Здравствуй, Яша!
Яков вогнал топор в бревно, откинулся. Темнели на щеках, на лбу капли пота, открылась щербинка в молочно-белых зубах.
— Здравствуйте, Игнат Матвеевич!
Яков наметил себе строить дом по соседству с домом Феоктиста Шихова, едва не впритирку с монастырской стеной. В проломы на них смотрели кресты, горбики, осыпанные снежной крупой. Скрежетало что-то за стеной, наверное, в порывах ветра ударялась о камни сломанная могильная ограда.
— Теперь ты, Яков, будешь первым по счету в Буграх. Кончилась власть деда Феоктиста Шихова.
Яков засмеялся, посмотрел тоже на село, на избы, покрытые снежной крупой, как солью. Катались на льду реки мальчишки на коньках. Лед отливал синевой, казался прозрачным. Прошла с ведрами к проруби Авдотья Быкова. Зачерпнула воды, перекинула коромысло через плечо, двинулась обратно к берегу. Ветер срывал с труб дымки, давил их к земле, оттого улица лежала в бледно-голубом тумане. По другую сторону села побежали столбы к ферме. На одном из них гусеницей прилип монтер — тянул провод. Около фермы ходили с топорами плотники, белели стены новой, кормокухни, еще, правда, без крыши, без окон, без печки. Виден был Любавин, неуклюжий, в мохнатой шапке, в валенках. О чем-то говорил с Анной Костылевой.
Игнат присел на липкое бревно.
— А знаешь, Яков, рад я очень. Ведь ты первый колхозник, который решил строить себе дом. Кто последний строил дом и когда, ты помнишь?
Яков подумал, ответил неуверенно:
— Вроде бы Семов. А когда? Давно, года четыре тому назад, пожалуй.
— Вот видишь. Четыре года. А сейчас колхозник строит, и надолго. Верно?
Пытливо посмотрел на Якова. Тот пожал плечами смущенно.
— Да за моря, за океаны не собираюсь, — рассмеялся и тут же нахмурился. — Только вот неладно у меня на душе.
Он убито махнул рукой, скривил красивый рот, с хрустом подвигал скулами, как скусывал зубами эту минутную слабость:
— Обидел он меня сильно: что, мол, теснота станет в доме и что, мол, нищую в жены беру… Ушел — не жалею… А нет-нет, да и задумаюсь, так ли поступил? Правильно ли?
Понял Игнат — в большом смятении парень. Боится разговоров, косых взглядов, шепотов. Ждет ответа от него, от председателя колхоза.
Дружески положив руку ему на плечо, сказал:
— А каково было бы Шуре? Слушать вечные попреки отца твоего. Извелись бы вы оба.
— Больной он только, — Яков нагнулся было опять за топором, вдруг сказал: — Вот он, батя-то, легок на помине…
В гору, помогая себе палкой, поднимался Антип Филатов. Напоминал он странника, идущего издалека в этот монастырь на богомолье. Так же, наверное, много лет назад поднимались богомольцы, вот так же тяжело дыша. Закидывали головы, оглядывая стены монастыря. И пели колокола. А в ворота валили старики, старухи, молодые, заранее крестясь, делая постные лица. И этот, как обломок того старого времени… Остановился, сказал строго:
— Ну, здоровья тебе, Яшка… Здравствуй, председатель! Увидел вот — дай, думаю, доберусь, хоть и слаб я стал, хоть и не прежний Антип Филатов. Бывало, плуг на себе десять верст пронесу, а сейчас ног не дотащить до бугра… На ладан дышу…
Опустился на бревно рядом с Игнатом. Изменился с некоторых пор Филатов: согнулся, запали глаза в черные орбиты, заострился нос, поблескивал стеариново. Свисала со щек впалых вялая, давно не бритая щетина. Ветер выжимал из глаз старика слезы, они сползали по щекам.
— Здравствуй, батя, — поздоровался Яков растерянно. Игнат поднялся, хотел было уйти. Остановил хриплый голос Антипа:
— А ты бы посидел, Игнат Матвеевич. Поговорить хочу с тобой. Не укушу.