— Меньше всего я этого боюсь.
— Тогда посиди.
— Я ведь председатель — дел много.
— А я тебе в два способа все обскажу, — выговорил глухо Антип, и пальцы забегали, захрустели на палке.
— Оставьте вы это, папаша, — попросил Яков. Старик стукнул палкой, мотнул головой:
— Не с тобой я… — Затрясся безудержно, заговорил: — Подавил ты мою семью, Еремеев. Как колоды раскатил — одну туда, другую сюда. Мишку, скажем, посадил, Якова увел этим домом. Марья вон и та косится, и та чужая стала. Как-то сквозь зубы молвит…
— Вы сами семью подавили, Антип Семенович. Хотели по-своему жить. Рвать от колхоза, все к себе, а колхозу ничего.
— Это ты брось…
— Или не помню… — Игнат оглянулся на Якова, подумал было, стоит ли вспоминать тот вечер: — Вот как-то Якову советовал охапки две колхозного сена к своему сараю сбросить. Яков отказался, а ты озлился на сына, выродком назвал его. Так это один только случай, я его мимоходом услышал.
Яков удивленно посмотрел на Игната, а старик закрыл глаза, как засыпая. Говорил, и в словах звучала искренняя горечь:
— До тебя хоть и сосало когда, да все равно дышал легко. А теперь там, в груди, как мясо гниет. Гниет и разбухает, душит. Так и чувствую — тленом несет изо рта. Куда ни давни пальцем — боль тягучая в теле.
— Ладно, отец, — умоляюще выкрикнул Яков, и голос его дрогнул.
— Молчи, Яшка!
Повернулся к Игнату — вспыхнули в глазах злые огоньки:
— Рад, поди, что разбил семью Филатовых.
И опять, закрыв глаза устало, забормотал себе под нос, опять напомнив здесь, около стен монастыря, странника, опустившегося на землю для долгой молитвы.
— Вот уйдет Марья к Мотьке Шихову. Отмаюсь я. До рождества, пожалуй, не дотяну, чую.
Как из-под земли звучал голос:
— Такого, брат, не было еще никогда. Схватит вдруг сердце, как пальцами, сдавит.
Игнат молчал, сунув руки в карманы пальто, переминался с ноги на ногу — в сапогах стыли ноги. Все порывался уйти, а слова старика тянули цепко к себе, заставляли слушать.
— И Агафья, твоя мать, Яшка, тоже скоро помрет.
— Хороните вы раньше времени и себя и жену, — тихо сказал Игнат, поморщившись досадливо. — А зачем? Худого вам никто не желает. Живите на здоровье. Только не мешайте колхозу жить, вот и все. А то жалеете Мишку, а Мишка сено крал. За что же его жалеть?
Казалось, старик не расслышал слов Игната, все говорил свое:
— Тогда-то, Яшка, дом опустеет. Заколотят его досками, вот и все… А то вселится кто-нибудь, вроде Еремеева. У них, у Еремеевых, и сроду ничего не было. Батька только митинговал, и сын его не нажил богатства, даром что хозяин колхоза. Вон сапоги который год, поди, носит, да пальтецо-ветошка, да кепчонка помятая. Бродяжкой только носить такие пожитки…
Слова его стегнули Игната по лицу.
— Надо — приоденемся! — крикнул зло, сжимая кулаки. — Не беспокойтесь, я ведь сейчас не о себе думаю…
Заговорил спокойнее, а голос дрожал, рвался:
— Это вы хорошо разглядели, Антип Семенович. Глаза закрываете, а видите. И сапоги увидели — верно, поношены они. И кепчонка мятая. Да только надо будет — в два счета приоденусь. Вот вы, наоборот, о себе всю жизнь беспокоились, все в себя. На этот счет были не брезгливы…
— Много ты знаешь, парень, — усмехнулся так знакомо Филатов. Махнул рукой устало, попросил: — Иди-ка своей дорогой, председатель. Раз есть дела, иди к ним. А я с сыном потолкую. Буду просить его назад домой вернуться.
Игнат пошел вниз, его догоняли слова Якова, и в них вместе с грустью твердость:
— Нет, батя… Простите меня, но не сердитесь. Что задумал я, так и будет… Не могу.
И в конторе думы были о Филатовых. Говорил с посетителями, звонил по телефону, подписывал бумаги, ругался с Христофором Бородиным из-за перерасхода железа, а в мыслях был на горе. Вслушивался, ждал, что услышит голос Якова: «Ладно, батя. Так и быть, вернусь».
И прав, с одной стороны, будет Яков, не обвинишь его, не упрекнешь. Язык не повернется, чтобы упрекнуть. Все же отец, да больной. Может, и верно, последние дни доживает. Рад будет видеть сына около себя.
Подошел к окну, смотрел на заснеженные поля, и все не отступали эти мысли. Как-то машинально открыл форточку выпустить плавающий под потолком синий табачный дым. Хотел даже попросить Христофора, чтобы вышел курить в коридор. Только вдруг услышал долетевший издалека мерный стук. Закрыл глаза, и вот он опять, этот дятел, сидит на суку и мерно бьет о ствол железным клювом.
«Тук-тук-тук», — падало в форточку с ветром, с крупой снежной.
Бежала назад дорога, осыпанная кое-где сенной трухой, катышками конского навоза, отмеченная желтыми кругами. Сани колыхались — намело сугробов за эти дни.