Дул ветер с полей, порошил снежной пылью. Хрустел снег под копытами, мелькали у передка блестящие точки подков. Лошадь бежала неутомимо, выбрасывая в стороны ляжки, покрытые изморозью. Отлетали с дороги вороны, садились на телефонные провода, свесив серые клювы, провожали сани…
Рядом, укрыв ноги овчиной, сидел Демид Лукосеев. Жуя цигарку, рассказывал:
— Через Комарова проезжал вчера. Тулупова встретил, на ферму шел. Ветер вьет, путает — все лицо красное. Говорит, немного надой понизился. Может, это из-за доярок. Ведь корма везде одинаковые.
Подергал вожжой, чмокнул:
— А ну-ка вправо, милая.
Лошадь, боязливо потрогав ногами снежный наст, ступила на узкую дорожку, ведущую в Голузиново. И теперь оба увидели за пригорком человека, подымающего бревно. Как обжегся: выронив бревно, оглянулся. Демид разглядел первый:
— Это же Петька Бурлаков. Мост чинит…
И негромко, точно опасаясь, что Бурлаков услышит, сказал:
— Всегда его одного ставит Бурнашов, да куда-нибудь подальше. Вот и тут, смотри, загнал в поле мужика.
Остановил лошадь — дальше начинался спуск к речонке, покрытой снегом. Чернела пустота на том месте, откуда Бурлаков вынул бревно в мосту. Собирался положить новое, то, что подымал да бросил. Стоял теперь, хмуро глядя в их сторону. Игнат вылез из саней.
— Здравствуй, Петр Петрович, давай-ка помогу. Все полегче, когда вдвоем.
— Ничего, я и один, — угрюмо буркнул Бурлаков.
Игнат пожал плечами:
— Ну, смотри…
— Погоди-ка…
Хриплый голос Бурлакова заставил обернуться. Бывший бригадир подходил, втянув голову в плечи, сжимая кулаки, как собирался драться.
— Ты меня, председатель, отпусти в город, — попросил тихо, — устал я потому что так жить. Все один да один… С осени гоняет меня в одиночку бригадир: то лес пилить, то яму копать, то за хворостом, вот теперь мост чинить, и опять одного. Или я собака бешеная, кусаюсь, или же заразный? А по твоему наущению он меня гоняет.
— Это верно, по моему, — признался Игнат. — Ты заслужил это потому что. Как все, работать не хотел, только людей мутил.
— Ну и отпусти, — злобно прикрикнул Бурлаков. И опять, понизив голос: — Вон и люди-то теперь в деревне как смотрят на меня, неприкаянный я да и только. Легко ли, думаешь?
— Я понимаю, — согласился Игнат. — Ну, а обязательно тебе в город надо? Если в бригаду, скажем, со всеми поставим?
— Смотрите сами, — сказал Бурлаков, но как-то уже облегченно. Отвернулся, глядел в поле: — Как хотите. Только один больше не буду, так и знайте, брошу все и убегу.
Вытащил из кармана кисет с бумагой, стал сыпать махорку. А пальцы не слушались, дрожали. Махорка летела с ветром.
— Поговорю с Павлом, — пообещал Игнат. Пошел к саням, а сзади все слышался сердитый голос Бурлакова:
— Заладил — туда один, сюда один… Собака я или заразный?
Снова заколыхались сани. Вдали поднялись над полем крыши Голузинова. Вились синие дымки.
Посвистывая носом, говорил задумчиво Демид:
— Отвык человек жить в одиночку-то… Не заманишь его к земле одного, не захочет ее без соседей ковырять. Захочет только сообща.
…И не видели ни Игнат, ни Демид, что в это время спешил в Буграх старик Шихов за санями. Шаркал желтыми валенками, открывал в детской улыбке черные мякоти десен:
— Давно бы так-то, Ленька. А то, помнишь, гукал: мол, народу нет возить удобрения. А взял в руки вожжи, вот он и народ, а вот и удобрения.
— Ложились бы на печку на свою, дед. Там ваше место…
Но старик не унимался. Все норовил поспеть, бойко втыкал палку в снег, взвизгивающий печально.
И стихло вдруг. Оглянулся Передбогов: тяжелой плахой, сухо и звонко, ударился старик о снег.
— Дедка, да ты что?
Бросил вожжи, подбежал, приподнял старика. Стекала из уголка рта черная, как шнурок, струйка крови. Уже застывала на морозе. Смотрели в голубое небо тусклые глаза, прикрытые восковыми веками. И в них — навечно застывшая радость.
Все село спит, лишь в нескольких домах тлеют ночники. Собираются с обозом. Бесшумная суетливость. Мечутся на стенах причудливые тени. Кажется, неслышно двигается человек. Лишь свистит шепот. Но семья проснулась. Вот оторвалась от подушки лохматая голова, с полатей смотрят глаза. Свесила ноги с печи старуха:
— Потеплее одевайся. Тулуп не забудь. Чай, сретенские морозы-то…
— Ладно, спи-ка, — шепотом в ответ, торопливо окутывая себя платками.