Антип все сидел, пуская клубы дыма в колени. Он думал уже о завтрашнем дне, о том, как придет в контору, подсядет к Любавину, пожелав ему для начала доброго здоровья. Любавин сощурит рыжие глаза, спросит: «Опять с просьбой, Антип Семенович?» Он скажет ему, зачем пришел, подмигнет, как всегда, а Федор знает, что это значит.
— Марья пусть завтра с утречка сбегает за водкой в магазин, — наказал Антип, прислушиваясь к мягким беспокойным шагам жены. — Да не поглядывай в окно. Заполночь придет твой Яшка.
Агафья вышла во двор, с кем-то стала перекликаться через забор. Вернулась торопливо, заставив Антипа разогнуть спину с чувством набежавшей сразу тревоги.
— Вот тебе и на! — почти выкрикнула Агафья. — Болтали не зря, выходит. Сняли Любавина, а ставят, слышишь, Еремеева Игната, это соседа-то нашего…
Антип дернулся даже:
— Ты что… спятила?..
— Куда уж там пятиться…
Жена присела на скамью, молитвенно, сложив на коленях руки, обиженно выпятив нижнюю губу.
Выплюнув окурок себе под ноги, Антип выругался:
— Несут его черти куда-то. Ни кола, ни двора. Что он потерял в Буграх?
Видя растерянное лицо Агафьи, взял себя в руки, согнулся снова, равнодушным голосом сказал:
— А тебя-то что развезло, расстроилась с чего? Пусть… Холку живо намылит себе этот парень.
Но тревога росла, заставив рвануть ворот рубахи. Поднялся, спустился в сад. Трава поседела от росы, жгла босые ноги, когда он, осторожно придерживаясь за стволы яблонь, вишен, шел к реке. Шел, сам не зная зачем, точно кто-то вел за руку. Испуганная шорохом шагов, выпорхнула из куста крыжовника птица, камнем упала за забор. Оттуда донесся знакомый девичий голос:
— Ну-ка, Мотька, не очень-то. Или потерял что под юбкой?
В ответ негромко и смущенно засмеялся парень, заговорил тихо. Антип даже приподнялся на цыпочках, чтобы лучше слышать.
— Нечаянно это я, Марья. Ты не сердись.
Хрустнул сучок под ногой кого-то из них, и снова сказала Марья насмешливо:
— Водишь ты меня зачем-то по кустам, Мотька. Или я маленькая, глупая? Идем-ка в село.
Застыло. Кажется, и вода перестала журчать. Ничто не мешает теперь думать Филатову:
«Трепку надо дать Марье. Чтобы не давала водить себя по кустам».
Река встретила его ласковым плеском волн. Они падали к босым ногам, таяли, выпитые хрупкой галькой, и снова набегали. Присев на корточки, он поймал одну из них, прижал к груди, охлаждая ноющее сердце.
На востоке Гдовские болота окунулись в темно-синий омут, леса стояли безмолвные, готовясь немного погодя принять в свои мохнатые колючие руки матовый диск луны.
Невеселые думы кружились в голове Филатова. Ругнул Агафью:
— Надо было к ночи Еремеевым будоражить.
Представился вдруг этот высокий парень с жесткими складками в уголках рта, с холодными серыми глазами. Смотрят они всегда пристально, щупают, заставляя невольно отводить глаза. Приедет, пойдет селом, сунув руки в карманы. А может прийти и к нему, к Филатову. Оглядит сараи с сеном, хлев, в котором, кроме коровы, пара боровов да дюжина ягнят, да телок, да рой кур, скажет:
«Много у тебя добра накопилось, Антип Семенович. Как-то просто не по-пролетарски».
Так вот четверть века назад говорил его отец — Матвей Еремеев. Стоял перед амбаром, сунув руки в карманы, лихорадочно поблескивающими глазами оглядывая филатовское добро:
— Бедняком тебя не назовешь, кулаком — тоже: не успел выбиться в кулаки. А середнячок пухлый, середнячок с мошной, не пролетарская эта мошна, сознайся-ка сам, хозяин. Так что придется изъять у тебя и хлеб, и и амбар, и плугов пару, да и лошадку сведем на колхозную конюшню, поскольку землю отберем и на лошади делать нечего будет…
Филатов, тогда только что принявший из рук умершего отца хозяйство, скрипя зубами, почерневший от злобы, свел и лошадь, и хлеб отвез, и ключи от амбаров отдал в руки Матвея, а тот опустил их в глубокие карманы прожженной в полах солдатской шинели.
— Я что, — рассказывал Филатов людям, — я как и все… Буду жить колхозником. Понимаю, что надо жить одной трудовой семьей, потому и добра не жалею…
— Ничего, — бормотал сейчас Антип. — Жаль, Павка Салов помер в лагерях. Ну да другого науськаем. Тоже ковырнет…
Звон уключин оборвал мысли. Оглянулся, увидел лодку, выплывающую из-за косы. Парень и девушка сидели в ней, прижавшись друг к другу. Весла скользили по воде, и лодка вяло поворачивалась то одним, то другим бортом к берегу.
Антип торопливо пошел в сад. Здесь никто не тревожил. Сидел под яблоней, пока не заныли от холода ноги. Звук шагов спугнул кобеля. Тот тявкнул сонно и умолк. Тихо визгнула задвижка калитки, а закрывая ее, Антип как-то машинально глянул через дорогу на освещенное окно дома Костылевых. Увидел за занавеской большую тень — она покачивалась, клонила лохматую голову.